Спросить
Войти

ТЕРРИТОРИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ АНОМАЛИИ: ПАРТИЙНАЯ ЖИЗНЬ В СОВЕТСКОМ АТОМНОМ ГОРОДЕ 1950–1960-х годов

Автор: указан в статье

Р. и. ХАНДОЖКО

Хандожко Роман Игоревич

кандидат исторических наук научный сотрудник, Лаборатория историко-культурных исследований ШАГИ РАНХиГС Россия, Москва, 119571, пр-т Вернадского, 82 Тел.: +7 (499) 956-96-47 E-mail: ro.khan.man@gmail.com

ТЕРРИТОРИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ АНОМАЛИИ: ПАРТИЙНАЯ ЖИЗНЬ В СОВЕТСКОМ АТОМНОМ ГОРОДЕ 1950-1960-х ГОДОВ1

Аннотация. Реализация советской ядерной программы предполагала концентрацию большого количества научно-технических специалистов в атомных городах, которые были территориально удалены и политически изолированы от «гражданских» административных центров. Управление ими осуществлялось в системе Первого главного управления, а затем Министерства среднего машиностроения, которые руководили атомными разработками в чрезвычайном режиме, опираясь на почти неограниченные ресурсы. Этот особый режим власти ослаблял позиции партийных инстанций в атомных центрах и затруднял осуществление идеологического контроля над научно-технической интеллигенцией. Предметом статьи стал город Обнинск Калужской области, возникший вокруг секретной Лаборатории «В». Автор рассматривает историю формирования местной организации КПСС, изолированной от областного руководства, в условиях атомной секретности. Эта замкнутость не была полностью преодолена и после «открытия» города в 1956 г., что проявлялось, в частности, в кадровом составе городского комитета КПСС. Наличие среди партийных начальников либерально настроенных выходцев из научной среды позволило активистам разных институтов создать в 1960-е годы единое город1 Исследование проведено в рамках проектов ШАГИ «Научно-техническая интеллигенция в историко-культурной перспективе: формирование среды, мировоззрения и трудовой этики» (2012) и «Идеология и практика технологического прорыва: люди и институции» (2013) при поддержке Фонда Михаила Прохорова (программа «Карамзинские стипендии»).

© Р. И. ХАНДОЖКО

ское публичное пространство, нацеленное на свободу самовыражения и дискуссии, используя, в том числе, партийные сети и ресурсы. Эта модель городского развития была разрушена в 1968 г. в результате изменения центрального курса и последовавшего переформатирования локального политического поля.

В декабре 1968 г. в журнале «Коммунист» была опубликована статья, посвященная «партийной заботе о воспитании научно-технической интеллигенции». Критический взгляд автора был направлен на жизнь институтов одного из центров советского атомного проекта — г. Обнинска Калужской области. Ученые порицались за «политическую беспомощность», а газета «Вперед» — орган городского комитета КПСС и городского совета депутатов трудящихся — за публикацию идейно невыверенных очерков об их зарубежных поездках. Отдельного разбора удостоился физик Н. С. Работ-нов (не названный по имени), который в серии заметок о Дании с восторгом отзывался об ассортименте местных магазинов и об увлечениях членов королевской семьи. Ответственность за слабую организацию идеологической работы в городе науки возлагалась на городской комитет КПСС, который мало обсуждал вопросы идейно-политического воспитания интеллигенции [Свиридов 1968].

Эту публикацию в главном журнале страны можно рассматривать как публичную констатацию закрытия «оттепельного» проекта2 в одном из научно-технических оазисов послевоенного СССР. Она стала финальным аккордом в серии событий, связанных с преследованием инакомыслия в среде обнинских ученых (физики обвинялись в чтении и распространении самиздата, а также в связях с нарождавшимся диссидентским движением). Вместе с тем факт столь резкого публичного окрика со стороны идеологов ЦК в сторону партийного комитета небольшого города позволяет поставить вопросы о способах приведения в действие машины КПСС в по-слесталинский период и о степени автономии ее низовых организаций, а также о специфических локальных порядках политической организации позднесоветской науки.

Сегодня «обнинская история» существует в виде россыпи автобиографических [Стависский 2002; Троянов 2007; Медведев 2011-2015 и др.] и автоисторических [Краткий очерк 1982; Физико-энергетический институт

2 Об «оттепельном» проекте см.: [Kozlov, Gilburd 2013; Михайлин 2015].
2006] нарративов, отдельных документальных публикаций [Лейпунский 2003; Гаврилова 2013] и подборок интервью [Гер 2015], а также первых аналитических интервенций [Орлова 2014]. Голоса участников событий, в основном звучащие в унисон в духе «оттепельной» мифологии, все еще доминируют в пространстве репрезентаций, оставляя в тени структурные факторы развития политического ландшафта молодого города. В этой статье я хочу показать, как специфика территориально-политической организации атомной науки повлияла на особенности и ограничения «партийной сборки» городской интеллигенции и как в результате детерриторизующих и ретерриторизующих смещений образовывалась поверхность сцепления и взаимного проникновения между официальными партийными институциями и неформальными группами ученых и инженеров.

Жиль Делёз и Феликс Гваттари понимали под движениями детеррито-ризации и ретерриторизации процессы размывания и консолидации иерархических структур, в результате чередования которых происходит переупорядочивание разнородных пространств [Делез, Гваттари 2010]. Одной из сфер применения этой теории могут быть политические пространства, где свободное экспериментирование чередуется с цензурой и репрессиями. Задействуя эти концепты, я хочу продемонстрировать, как сообщества обнинской интеллигенции включались в партийную сеть и пользовались ее ресурсами в собственных интересах, используя экстерриториальный характер атомного проекта и нестабильное состояние партийных инстанций внутри него, и как ретерриторизующие движения «центра» вносили свои коррективы в это развитие.

Партийная робинзонада на атомном архипелаге

Генеалогия Обнинска как одного из центров советской ядерной науки определила неповторимый колорит местной партийной жизни. Точкой отсчета стал 1946 год, когда в удаленных друг от друга частях страны были созданы четыре «литерные» лаборатории, участвовавшие в реализации советского атомного проекта. Среди них была Лаборатория «В» на станции Обнинское в ста километрах от Москвы, где немецкие специалисты под руководством физика-ядерщика Гейнца Позе, а затем и их советские коллеги в условиях секретности работали над ускорителем частиц и проектировали разные типы ядерных реакторов.

В 1946-1947 гг. единые принципы политического управления на атомных предприятиях еще не были определены, однако уже тогда на ряде секретных объектов партийное руководство было организовано в форме политотделов. В соответствии с Уставом ВКП(б) 1934 г. политотделы могли создаваться ЦК в целях усиления большевистского руководства и политической работы на особо важных для народного хозяйства участках социалистического строительства. Политотделы были выведены из подчинения районных и областных комитетов КПСС, на территории которых они

фактически находились; руководство ими осуществлял непосредственно ЦК ВКП(б) через производственно-отраслевые отделы или специально организуемые политуправления и политсекторы [Программа и Устав 1937: 52-53].

С 1948 г. система политотделов становится нормой на предприятиях Первого главного управления (ПГУ)3. В атомоградах промышленного типа они появлялись, как правило, через полтора-два года после начала строительства предприятий, «когда число коммунистов позволило создавать первичные партийные организации в цехах» [Кузнецов 2008: 111]. На научных «объектах», где работников (и, соответственно, коммунистов) было значительно меньше4, своих политотделов долгое время не создавали. Тем не менее их партийные организации тоже включались в общую иерархию.

Лаборатория «В», вокруг которой впоследствии вырос г. Обнинск, до августа 1948 г. была в ведении МВД и с января 1948 г. состояла на учете в политотделе № 90 под номером 24 [Краткий очерк 1982: 27]. Затем в августе 1948 г. она была передана ПГУ при Совете министров СССР [Рябев 2003: 140-142]. С апреля 1950 г. ее перевели на партучет в партком ПГУ (он пользовался правами райкома г. Москвы) и присвоили номер 15 [Краткий очерк 1982: 42].

К сожалению, ограниченный доступ к первичным источникам вынуждает при реконструкции раннего этапа истории партийной организации Лаборатории «В» опираться на единственное издание, подготовленное группой сотрудников Физико-энергетического института для служебного пользования на основе архивных документов [Краткий очерк 1982]. В этой корпоративной биографии особый дизайн средмашевской экстерриториальности ранней поры окружен романтическим ореолом робинзонады:

Свою деятельность пришлось начинать в условиях «островной» жизни, другими словами, автономно от территориальных партийных комитетов, на территории которых находился институт. Партийно-политическое руководство партийной организацией Лаборатории «В» осуществлялось центральными партийно-политическими органами министерств, находившихся в Москве [Там же: 23-24].

3 Реализация атомной программы с 1945 г. велась под руководством Специального комитета при Государственном комитете обороны (с марта 1946 г — при Совете министров СССР), которому подчинялось Первое главное управление при Совете народных комиссаров СССР (с марта 1946 г. — при Совете министров СССР). Председателем Спецкомитета был Л. П. Берия, начальником ПГУ — Б. Л. Ванников. Научные институты и лаборатории, занимавшиеся ядерными проектами, курировались также 9-м Управлением Министерства внутренних дел.
4 На первом партсобрании Объекта «В» 24 июня 1946 г. присутствовали 15 человек, в 1947 г. число коммунистов выросло до 41, а в 1950 г. в документах зафиксированы 65 членов и 7 кандидатов в члены КПСС [Краткий очерк 1982: 42].

Основной сюжет повествования о «детстве» партийной организации Лаборатории «В» — исключительность условий, в которых простое воспроизводство стандартных партийных практик было сопряжено с решением сложных задач по структурированию внутриполитического поля. Проекцией этих условий стал образ партийцев как своеобразных внутренних колонизаторов, вынужденных насаждать культуру партийной жизни в чуждой им среде. Вырванные из плотной ткани партийной опеки, они как будто оказались в безвоздушном пространстве, сообщаясь с «Большой землей»5 лишь посредством ведомственной пуповины.

Обзоры выступлений на партсобраниях института, приведенные в «Кратком очерке», свидетельствуют о том, что партийная организация отнюдь не шла в авангарде производственной деятельности на «объекте». В основном партактив был озабочен тем, чтобы найти такие формы организации партийной жизни, которые не противоречили бы режимной специфике предприятия. Партия была вынуждена подстраиваться под особую конфигурацию режимных перегородок, что увеличивало свободу маневра для отдельных сотрудников и научных подразделений. Фактически сложился персоналистский режим управления, в осуществлении которого партийные практики коллективной ответственности не играли большой роли:

Существовавшая специфика работы требовала находить иные формы, чем в парторганизациях с территориально-производственным подчинением. Далеко не все коммунисты парторганизации и даже члены партбюро были посвящены в полном объеме со стоящими задачами перед институтом. Вопросы, затрагивающие ход выполнения научно-производственных работ, не могли выноситься на широкое обсуждение всего коллектива, всех коммунистов. Поэтому партбюро свою работу по мобилизации и организации коллектива осуществляло через отдельных членов партбюро или коммунистов-руководителей [Краткий очерк 1982: 45].

Подобные трудности были типичны для партийных структур атомных предприятий. Они были изолированы от партийной системы снаружи («о существовании таких объектов знал строго ограниченный состав партийных работников» [Кузнецов 2008: 110]), а внутри вместо коллективных форм контроля над трудовой деятельностью коммунистов партийным боссам приходилось опускаться на уровень индивидов и малых групп:

Допуск на промышленные площадки имели только начальники политотделов. Контроль за хозяйственной деятельностью администрации осуществлялся либо через партийные группы, создаваемые в

5 Такое обозначение для территорий за пределами огороженной зоны было в ходу у жителей закрытых городов [Мельникова 2006: 76]. Использовались и «космические» метафоры: «Мы живем здесь как на другой планете, нас законы и постановления общесоюзные не касаются» (из выступления на партийной конференции в г. Трехгорном) [Там же: 78].

сменах, бригадах, либо через отдельных коммунистов, которым давались персональные задания [Там же: 119].

Имея ограниченное влияние на основную производственную деятельность, партийные руководители уже с ранних этапов развития атомных «объектов» пытались компенсировать эту слабость идеологическим рвением. Получалось это не очень успешно:

В условиях жестких сроков, отведенных на строительство объектов, политотделам приходилось отстаивать свое право на проведение идеологической работы <...> При любой возможности и ослаблении внимания со стороны политотдела руководители подразделений старались вместо занятий форсировать запланированные производственные работы [Кузнецов 2008: 138].

В то время как в уральских закрытых поселках политотделы вместе с парторгами ЦК сразу заявили о себе как о локальных центрах власти, Лаборатория «В» включалась в состав других политотделов и парткомов дистанционно, что также затрудняло проникновение партийных практик на «объект». Научное руководство адаптировало партийные механизмы для решения собственных задач (например, для «создания общественного мнения» при продвижении отдельных направлений работы [Краткий очерк 1982: 172]), реализуя тем самым детерриторизующее движение в отношении заданных уставными документами и повседневной практикой структур низовой власти КПСС.

Ядерный оксюморон: эффект «вольницы» на сверхсекретном объекте

Институциональные режимы, ослаблявшие партийный контроль внутри научных учреждений атомного проекта, накладывались на специфическое отношение к ученым-ядерщикам как к особому стратегическому ресурсу. Для них в ведомстве Берии действовали особые нормы рекрутирования: профессионализм и научный авторитет стоили больше, чем политическая благонадежность. В результате в научных резервациях атомного архипелага оседали и даже делали карьеру люди с сомнительной с точки зрения гражданских властей биографией, позволявшие себе демонстрировать нелояльность к политической элите разных уровней6.

Люди, вошедшие в столкновение с системой, были и в высшем эшелоне обнинской науки. А. И. Лейпунский, работавший с 1949 г. заведующим отделом Лаборатории «В», а с 1959 г. — научным руководителем будущего Физико-энергетического института (ФЭИ), в 1937 г. был исключен из пар6 Так, своим политическим фрондерством был известен Л. Д. Ландау (Институт физических проблем, Москва), арестованный в 1938 г. и освобожденный после личных визитов П. Л. Капицы к Молотову и Сталину [Кулевиг 2009: 125].

тии «за притупление большевистской бдительности к отдельным научным работникам, которые были разоблачены как враги»7, арестован и два месяца провел в тюрьме. Он был восстановлен в партии уже в 1946 г. после повторной просьбы [Лейпунский 2003: Л. 25]. Заместитель директора Лаборатории «В» с 1956 г. В. Н. Глазанов, член ВКП(б) с 1920 г., который согласно официальной партийной характеристике «с 1936 по 1946 г. работал в должности начальника электротехнической лаборатории Норильского комбината» [Характеристика 1956], в действительности отбывал в эти годы срок по статье 58-8 — сначала на Соловках, потом в Норильске8 (что не помешало ему в 1943 г. защитить кандидатскую диссертацию). Среди известных ученых Института медицинской радиологии (ИМР) в свое время узниками ГУЛАГа были заведующие отделами Н. В. Тимофеев-Ресовский и Н. В. Лучник [Лучник 2002: 55-72]. В мемуарной литературе даже появился тезис о «контре со 101-го километра»; так, по свидетельству Т. Бе-лановой, называла обитателей Обнинска (тогда Малоярославца-1) милиция Киевского вокзала Москвы, подозревавшая в них иностранных шпионов [Беланова 1996: 32].

Подобное идеологическое невмешательство (которое, разумеется, не было всеобщим) наследовало, с одной стороны, практике сотрудничества с «буржуазными специалистами» 1920-1930-х годов, а с другой — системе шарашек, в которых ученые и инженеры работали в относительно привилегированных по сравнению с основной массой заключенных условиях. Привилегия физиков-теоретиков свободно выражать политические пристрастия в рамках закрытых «клубов», по некоторым свидетельствам, сознательно лоббировалась чиновниками атомного ведомства в кабинетах ЦК как необходимое условие эффективности их труда [Адамский 1996: 34].

Сегодня, реконструируя начальный этап жизни «объекта» и говоря об особом духе раннего ФЭИ, обнинские информанты ссылаются на эффект «вольницы», вызванный изоляцией учреждений атомного проекта в партийной структуре:

В Обнинске была все же своеобразная ситуация, потому что организовывалась на базе ФЭИ, вернее лаборатории, причем секретной, которая курировалась КГБ тогдашней, поэтому партийного, так сказать, вначале-то, конечно, контроля партийного не было (№Ы, 2012Ь)9.

7 Формулировка из письма секретаря партколлегии при Харьковском обкоме и горкоме КП(б)У (1947 г.) [Лейпунский 2003: 25].
8 По одной версии, он был обвинен во вредительстве, по другой — в том, что неодобрительно отозвался об одном из членов Политбюро, по третьей — в связи с причастностью убийцы Кирова к Ленинградскому физико-техническому институту, где Глазанов тогда работал [Глазанов 1992]. Еще одна версия причины ареста — «за участие в "контрреволюционных сборищах", подбор в институт "троцкистских кадров"» [Габрианович 2012: 109].
9 См. список информантов. За исключением NN пожелавшего сохранить анонимность, все информанты значатся под их настоящими именами и фамилиями.

Мощное присутствие госбезопасности оказывается важным пунктом в современных объяснениях обнинского своеобразия, спровоцировавшего всплеск общественной активности середины 1960-х годов. Об этом говорит, в частности, физик и секретарь институтского партбюро В. В. Орлов:

.. .На самом деле тот пресс там политический, который в стране был, у нас его не было. Нас, по-видимому, товарищ Берия отгородил от этого. Да, вот, конечно, у нас тут... очень много было КГБ-шников, работало, и МВД-шников, лагерников, из лагерей пришедших, так — всё это было. Но этого давления такого не было. Из-за этого здесь произошли диссидентские все. [смеется] <...> Да, по-видимому, отсюда, от такой свободы, конечно. не было ни-ни политического давления, партийного в том числе... Ну, было спокойно. было у нас, я говорю, был режимный отдел, там он следил там за чем-то, но. Начальника его я помню, такой. КГБ-шник был. у него был Пётр Адамович Лысенков, который следил за тем, чтобы мы с книжками [усмехается]... начальник первого отдела нашего, тоже, тоже хороший человек (Орлов В. В., 2012).

Как и научные сотрудники, административные и партийные работники, попадавшие на службу на объекты атомного ведомства в 1940-1950-е годы, не всегда имели кристально чистую партийную биографию. Для начальника Объекта «В»10 в 1947-1950-е годы П. И. Захарова, некоторое время бывшего секретарем ЦК КП(б) Украины по строительству и строительным материалам, работа в Обнинске была явным понижением. Существует версия, что его карьере помешало расхождение во взглядах с Н. С. Хрущевым о путях восстановления Донбасса [Еремеев и др. 2004: 12]. То же касается его однокурсника по Запорожскому строительному университету, заместителя начальника Объекта «В», а затем замдиректора ФЭИ И. Т. Табулевича («ослушался Кагановича») [Там же: 13].

Но нельзя сказать, что такого рода сложные биографии — удел только старших поколений обнинских пионеров. У ряда общественно активных молодых сотрудников, появившихся в городе в конце 1950-х — начале 1960-х годов, были репрессированы родители (Нозик В. З., 2013), а один из наших информантов 1937 г. р. провел первые три года жизни в лагере вместе с матерью, арестованной как жена врага народа. Такие биографические детали сыграли свою роль в вовлечении обнинских «шестидесятников» в движение десталинизации, во многом определив их общественные и культурные ориентиры.

10 Объект «В» включал, помимо научного (Лаборатории «В»), также хозяйственные и строительные подразделения. На начальном этапе истории Обнинска именно начальник Объекта был центром местной политической власти.

Хрущевская ретерриторизация: между Калугой и Министерством

В 1956 г. институт политотделов на предприятиях атомной промышленности был упразднен решением ЦК КПСС, и структура местных партийных организаций была переформирована по территориально-производственному принципу [Кузнецов 2008: 145]. Поселок Лаборатории «В» был преобразован в город Обнинск, где в августе 1956 г. прошла городская партконференция, был избран состав комитета КПСС во главе с И. Г. Морозовым. Конференцию открыл первый секретарь Калужского обкома КПСС С. О. Постовалов [Краткий очерк 1982: 112]: с этого момента Обнинск подчинялся калужскому партийному руководству. Подобное развитие событий вполне соответствовало действующему Уставу КПСС, который предусматривал превращение политотделов в обычные партийные органы «по мере выполнения <...> ударных задач» [Программа и Устав 1937: 52-53]. Вслед за горкомом был избран и высший орган советской власти — Городской совет депутатов трудящихся.

Чрезвычайные методы управления на атомных объектах не соответствовали хрущевской идеократической модели, опиравшейся на «ленинские принципы» внутрипартийной демократии и коллективного руководства. В условиях демонтажа репрессивной машины и перераспределения реальной власти в пользу партийного аппарата сохранение изолированных анклавов с сомнительной лояльностью воспринималось как угроза партийной монополии. Особенно это стало очевидно после ХХ съезда КПСС, когда удержание контроля над массовыми эффектами десталинизации стало важной задачей партийной верхушки. В этой ситуации не была случайностью судьба Теплотехнической лаборатории, находившейся в двойном подчинении — Министерства среднего машиностроения и Академии наук СССР. Ее парторганизация после нескольких разбирательств была распущена «за «неправильное» обсуждение решений ХХ съезда», а часть сотрудников уволена [Доклад 2002: 288-290, 448-462; Орлов 2006: 103-107; Лурье, Малярова 2007: 182-196].

Преобразование местного управления имело и вполне прагматические основания. К этому моменту основные цели самого напряженного этапа атомного проекта были достигнуты, а населенные пункты разрослись настолько, что руководство «основных производств» стало испытывать трудности с организацией городской инфраструктуры. В то же время у реформы был большой политический контекст: Хрущеву требовалась поддержка секретарей обкомов, которые голосовали за него на пленумах ЦК [Пихоя 2000: 7]. Подчинение атомных городов областным комитетам КПСС усиливало партийную элиту и ослабляло влиятельное ведомство, тесно связанное с военными и спецслужбами. Таким образом, на локальном уровне продолжился процесс ретерриторизации управления ядерной программой, который несколькими годами раньше в общесоюзном масштабе был запущен в отношении ПГУ11.

В Обнинске после реформы следить за городом должен был Калужский обком, не имевший для этого достаточных ресурсов и опыта. Один из «активистов памяти» об Обнинске 1960-х годов Валерий Нозик описывает хрущевскую эпоху как время «свободного плавания»:

.Московское партийное начальство не осуществляло прямого воздействия на Обнинск, а калужское партийное начальство просто не пускали. Калужская область в основном занималась сельским хозяйством, и поэтому Обнинск был вне достижимости местного партийного начальства. Обнинский институт, подчиняясь только министерству, оказался на вольных хлебах [Феномен Турчина 2001].

Таким образом, установление полной и окончательной монополии партии было долговременной и трудновыполнимой задачей. В выигрыше оказались ученые, сумевшие выгодно использовать средмашевское прикрытие для поддержания своей автономии.

Замкнутый партийный цикл

В то время как физики ФЭИ бились над проблемой создания реакторов на быстрых нейтронах, которые сами для себя воспроизводят ядерное топливо и не зависят от урановой добычи, аналогичное «замыкание цикла» вполне успешно реализовалось в сфере руководящих партийных кадров. Этим Обнинск отличался от крупных атомных комбинатов, где сразу создавались собственные политотделы, и их начальники назначались ЦК, будучи «опытными партийными работниками, многие из которых работали до этого парторгами ЦК КПСС на крупных промышленных предприятиях, и работа в этих должностях была ступенью в их партийной карьере» [Кузнецов 2008: 117]. В Лаборатории «В», где своего политотдела не было до 1954 г., секретарь парторганизации избирался из числа сотрудников и не был профессиональным партийцем, а в члены партбюро рекомендовались к избранию «такие коммунисты, которым по частям или в целом (в полном объеме) была известна научно-производственная тематика» [Краткий очерк 1982: 45]. Из-за этого партийный центр власти начал кристаллизоваться здесь заметно позднее, и сложилась своего рода кадровая изоляция «объекта».

11 Вслед за устранением Берии в 1953 г. вместо ПГУ при Совете министров СССР было создано Министерство среднего машиностроения, которое перешло под непосредственный контроль Маленкова [Полунин 2007]. Оно уже не являлось метаведомством, экстерриториальным и детерриторизованным по отношению к нормальной сетке министерств, хотя и было сильнейшим среди многих.

На протяжении 1956-1968 гг. из пяти секретарей Обнинского горкома только один (Л. М. Петров) был «засланным». Остальные избирались из числа коммунистов ФЭИ:

Обычным было партийных руководителей города «добывать» из своих же институтских недр и туда же возвращать по сроку — с повышением, конечно. К совсем длинным срокам, т.е. номенклатурной партийной карьере никто и не стремился, частично и потому, что по калужским ступенькам все равно не двинешься — Калуга тебя на дух не знает, пока ее объятий сторонишься, а в Москве все заметные места давно оккупированы [Нозик б. г.].

Занятие крупной партийной должности в средмашевском городе было делом сложным и малоперспективным с точки зрения партийной карьеры. По воспоминаниям П. Г. Пронягина, первого секретаря горкома КПСС Свердловска-45, недоверие к присланным извне партработникам было типично для министерства с его закрытой военно-бюрократической «вертикалью»: «в них видели чужих людей, мешающих и, возможно, докладывающих "куда следует"» [Пронягин 2007: 338]. При этом научно-технические работники всеми силами пытались откреститься от предлагаемых им постов в горкоме, не в последнюю очередь потому, что зарплата ответственного сотрудника на атомном производстве значительно превышала оклад партийного секретаря [Там же: 341-342].

Вместе с тем на протяжении исследуемого периода, особенно начиная с конца 1950-х годов, нарастает влияние факторов, размывающих кадровую изоляцию партийного руководства Обнинска. С появлением в городе новых институтов он превращается из средмашевского моногорода в асимметричный конгломерат учреждений науки, принадлежащих разным ведомствам. В Обнинск приезжает значительное число работников, в том числе членов партии, которые не имели отношения к ФЭИ. Новый контингент не был знаком с традициями «островного» периода Лаборатории «В» и в целом был более конформным. На него партийные консерваторы могли опереться, когда появилась необходимость «прикрутить гайки». Ставший в 1961 г. секретарем Калужского обкома А. А. Кандренков начинает все более настойчиво вмешиваться в дела города атомщиков, пытаясь обратить местных партийных лидеров в своих агентов. Первым таким агентом, по мнению В. З. Нозика, стал инженер ФЭИ и секретарь горкома с 1963 г. А. Д. Руденко, не пользовавшийся особым авторитетом среди коллег и посчитавший для себя выигрышным разыграть калужскую карту [Нозик б. г.]. В то же время опорой областного начальства становится парторганизация Обнинского управления строительства, более дисциплинированная и «классово близкая».

Таким образом, к моменту, когда в стране наметился консервативный поворот, в атомном центре уже были силы, готовые поддержать наступление на ученых.

Партийная дисциплина и партийный контроль

Механизмы трудовой мобилизации, которые на индустриальном производстве поддерживались партийными ритуалами и повседневной идеологической «накачкой», в случае научной и технической работы запускались иначе (в основном через исследовательский интерес и ощущение причастности к решению «больших» задач), что ослабляло влияние партийных ячеек и делало избыточной систему горизонтального взаимного контроля. Секретарь партбюро Лаборатории «В» П. Н. Слюсарев отметил в докладе на отчетно-выборном собрании 21 февраля 1951 г., что «разбор персональных дел проходит без достаточного обсуждения коммунистами, а отсюда низкий воспитательный эффект» [Краткий очерк 1982: 59]. Похожие проблемы были и на уральских атомных заводах: «Коммунисты и комсомольцы, допустившие нарушения, редко заслушивались о проступках в своих организациях» [Кузнецов 2008: 127].

Стандартные сеансы партийной критики и коллективного порицания могли принимать в научно-технической среде отчетливо игровой характер. Например, в повестке дня партийного собрания 27 июня 1951 г. разбиралось дело редактора стенгазеты М. Ф. Савина, «опубликовавшего в стенгазете карикатуру на коммуниста — директора Д. И. Блохинцева, как пародию на картину "Явление Христа народу", без соблюдения элементарной этики» [Краткий очерк 1982: 61]12. Интересно, что оценка опирается на «элементарную этику», а не, скажем, на коммунистическую сознательность, игнорируя существовавший канон партийных увещеваний.

После создания в 1956 г. Обнинского горкома КПСС партбюро (а с 1961 г. партком) ФЭИ сбросило с себя большую часть бремени бытовых проблем поселка. Основными сферами его компетенции стали вопросы организации научной деятельности и строительства, материального снабжения института, техники безопасности, кадров. Заботы, связанные с воспитательной работой и поддержанием коммунистической атмосферы в коллективе, как и в предыдущий период, не выходили на передний план. Среди проступков, вызвавших реакцию партийного комитета, можно упомянуть «продажу личных автомобилей по спекулятивным ценам», «мелкое хулиганство на почве пьянства», безответственность при подборе кадров («один бухгалтер проворовался, его уволили с работы, а наш отдел кадров ему предоставил работу сразу же» [Краткий очерк 1982: 166]). Отмечались и положительные факты в воспитательной работе: так, в выступлении А. П. Белова 15 февраля 1961 г. на собрании партийной организации № 2 заслужил поощрение товарищ Громов, который «регулярно беседует с каждым сотрудником не реже одного раза в месяц о всяких делах: по работе, по житейским делам, по политике и философским вопросам» [Краткий

12 После разбирательства Савин продолжал редактировать стенгазету, по крайней мере до 1955 г.

очерк 1982: 159]. Характерно, что первым секретарем партбюро был избран В. В. Орлов — молодой сотрудник, имевший довольно свободные политические взгляды и называющий себя в интервью «конформистом», который «понимал» диссидентов и «сочувствовал» им (Орлов В. В., 2012).

Калужский обком пытался вмешиваться в дела парторганизации ФЭИ, используя идеологический нажим. Идеологическая комиссия обкома побывала в 1960 г. в теоретическом отделе [Нозик б. г.], а в июле 1962 г. областной пленум раскритиковал партийную организацию ФЭИ за «серьезные недостатки в работе с молодежью» [Краткий очерк 1982: 171]. Городской комитет КПСС формально следовал поступавшим директивам: принимал соответствующие постановления [Там же: 194], проводил воспитательную работу. Так, в ходе диспута «Заглянем в будущее» (1960 г.) первый секретарь горкома И. Г. Морозов довольно резко отреагировал на выступления комсомольцев о половинчатости критики культа личности [Ларина 2006: 311]. Однако, сохраняя видимость бдительного надзора, городские руководители не применяли серьезных карательных мер. Секретарь Обнинского горкома был своеобразным медиатором между «нестандартной» институтской парторганизацией и более консервативным руководством обкома, сохраняя при этом верность собственной профессиональной корпорации.

Важным контекстом этих настроений стала тенденция послесталинско-го СССР к усилению партии как контролирующей инстанции на всех этажах управления. Повышался символический авторитет первичных партийных организаций, разрабатывались новые механизмы их влияния на деятельность администраций предприятий. В частности, летом 1959 г. ЦК КПСС принял постановление «Об образовании в первичных партийных организациях производственных и торговых предприятий комиссий по осуществлению парторганизациями права контроля деятельности администрации предприятий» и утвердил соответствующее «Положение о комиссиях» [Положение 1959]. Предполагалось, что таким образом усиливается контроль за хозяйственными и техническими руководителями «снизу, со стороны масс» [Справочник 1967: 23]. Следом, в 1962 г., был создан Комитет партийно-государственного контроля. Эти шаги оформлялись популистскими заявлениями о возвращении власти народу после периода сталинских «извращений».

В создававшуюся широкую сеть «общественного контроля» входили также профсоюзные и комсомольские ячейки. Так, в ВЛКСМ еще с конца 1920-х годов существовало движение «Легкой кавалерии», а после Второй мировой войны было инициировано создание «Бригад комсомольского контроля». В 1962 г. в качестве новой формы общественной активности молодежи был учрежден «Комсомольский прожектор». Официальной его задачей была помощь партийным организациям «в устранении недостатков в работе предприятий и учреждений, в борьбе с бюрократизмом и волокитой <.> с различного рода злоупотреблениями и посягательством на социалистическую собственность» [Положение 1963].

В биографиях активистов 1960-х годов участие в комсомольских инициативах предшествовало их партийной деятельности и в какой-то степени воспроизводило в условиях города науки университетский стиль общественной жизни. Выполняя совместные поручения, молодые люди из разных учреждений знакомились между собой, наращивая инфраструктуру горизонтальных взаимодействий:

.Когда сюда приехал, я включился и здесь в комсомольскую жизнь, возглавлял «Комсомольский прожектор» — была такая в свое время организация — за что имел ряд, кучу неприятностей с партийными органами. Мы контактировали с комсомольскими организациями других институтов, и там ребята, с которыми я разговаривал, видели, что необходима какая-то общественная деятельность в рамках межотраслевой, межинститутской. (ЫЫ, 2012а).

Часть наших информантов описывает комсомольский и партийный опыт вплоть до конца 1960-х годов языком подлинного энтузиазма и вовлеченности. Переход из комсомола в партию они трактуют как момент достижения политической зрелости, позволяющий молодым представителям интеллигенции, наконец, полноправно заявлять о себе и своих правах на город.

По мнению О. В. Хархордина, через возобновление революционных практик коллективизации жизни эти институциональные новации «оттепели» должны были создавать плотную ткань взаимного надзора, предоставлявшую больше возможностей для контроля над частной и профессиональной жизнью, чем централизованный репрессивный аппарат [Хархордин 2002: 389-397]. Обнинский случай оказывается интересным полигоном для проверки модели «хрущевской нормализации». Он показывает, что инициированное сверху оживление партийной и комсомольской жизни в определенных случаях выходило за пределы официально одобренных форм и приводило к возникновению неконтролируемой публичной сферы.

Шестидесятники вступают в партию

атомный проект ССС Р атомные города наукограды научно-техническая интеллигенция КПСС партийный контроль партийное членство политпросвещение инакомыслие самодеятельность
Другие работы в данной теме:
Стать экспертом Правила
Контакты
Обратная связь
support@yaznanie.ru
ЯЗнание
Общая информация
Для новых пользователей
Для новых экспертов