Спросить
Войти

Информационная спецоперация русского командования в войне 1812 г. С Наполеоном: замысел и результат (по мемуарам Армана-Огюста де Коленкура)

Автор: указан в статье

ВЕСТНИК МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА. СЕР. 9. ФИЛОЛОГИЯ. 2013. № 1

ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА 1812 года: ВСЛЕД ЮБИЛЕЮ

В.А. Недзвецкий

ИНФОРМАЦИОННАЯ СПЕЦОПЕРАЦИЯ РУССКОГО КОМАНДОВАНИЯ В ВОЙНЕ 1812 г. С НАПОЛЕОНОМ: ЗАМЫСЕЛ И РЕЗУЛЬТАТ

(по мемуарам Армана-Огюста де Коленкура)

В статье рассматриваются мемуары А. Коленкура и проблема стратегической дезинформации Наполеона в 1812 г. Автор статьи приходит к выводу, что русская армия имела специальный план по дезинформации Наполеона после Бородинского сражения. План был успешно реализован, и французская армия потерпела поражение.

The article deals with the memoirs of A. Caulaincourt and the problem of strategic disinformation of Napoleon in1812. The author of the article concludes that the Russian army had a special plan to misinform Napoleon after the battle of Borodino. The plan was realized successfully, and the French army was defeated.

Первого-второго сентября 1812 г. Наполеон, уверенный в поражении русской армии в генеральном сражении при Бородине (ведь его противник добровольно оставил неприятелю и поле боя, и свою древнюю столицу, словом, поступил вроде бы так же, как некогда разбитые «великим полководцем» австрийцы и пруссаки), вошел в Москву. Где, вопреки серьезнейшим опасениям на этот счет и ряда его штабных генералов, и своего обер-шталмейстера А-О де Коленкура, в 1807-1811 гг. бывшего французским послом в России и хорошо знавшего ее климатические особенности, и своим собственным, оставался до 7 октября, т. е. 38 дней. Между тем именно это «московское сидение» Великой армии Наполеона (не случайно называемое и ее «московским пленением») станет для нее тем вторым после Бородинской битвы событием, которое уже с роковой неизбежностью предопределит ее полный крах в России.

Факт этот Наполеон, к тому времени бросивший свои бедствующие в российских снегах войска на произвол судьбы и инкогнито пересекающий Польшу, признает в разговорах с сопровождающим его Коленкуром и сам. «Мы, — заявил он, — жертвы климата. Хо-

рошая погода (т. е. необычно теплая половина российской осени 1812 г. — В. Н.) меня обманула. Если бы я выступил из Москвы на две недели раньше, то моя армия была бы в Витебске, и я смеялся бы над русскими и над <.. .> Александром, а он жалел бы о том, что не вступил в переговоры»1 (курсив наш. — В. Н ).

Естествен вопрос: какие же причины побуждали Наполеона, рискующего с учетом грядущих со дня на день холодов не только боеспособностью, но и физическим существованием своей армии, о зимней экипировке которой он к тому же ничуть не позаботился, так долго оттягивать свой уход из Москвы?

Самая общая из них, впрочем, хорошо известна. Это упорная иллюзорная уверенность французского императора в скором мире (или чреватом последующим миром длительном перемирии), который его «друг Александр» заключит с ним, потому что: 1) крупные русские дворяне-помещики, разоряемые войной, непременно потребуют от своего самодержца ее быстрого прекращения; 2) русские офицеры, солдаты и казаки тремя военными месяцами с постоянными форсированными переходами измотаны не меньше догоняющих их французов; 3) наконец, и ввиду того, что он, Наполеон, «не имея личных обид против императора Александра», вел против России, как он уверял, войну не захватническую, а «политическую» (К., с. 114) — всего лишь с целью восстановления польской независимости.

Заключить мир при этом, считал он, на приемлемых для россиян условиях [«безо всяких жертв» (К., 141)], Наполеон желал уже в Витебске, затем после взятия Смоленска и еще больше с того момента, как познакомился с совершенно «новым типом войны», предложенным ему русскими солдатами и жителями, сжигавшими при подходе к ним французов собственные города и поселки. «Он, — говорит Коленкур, — хотел предотвратить порождаемые этим страшным приемом борьбы опасения о последствиях и продолжительности войны, во время которой неприятель с самого начала шел на такие жертвы» (К., с.172).

И, конечно, вновь и вновь Наполеон, привыкший, по словам одного из его солдат, «к тому, что мир заключается сейчас же после того, как выигранные сражения открывали ему двери столиц»2, предпринимает попытки добиться мира с русскими в Москве, то посылая с этой целью в Петербург к Александру I отца А. Герцена Ивана Яковлева, потом старика Тутолмина, то отправляя своего генерала-

1 Коленкур де А.-О. Русская компания 1812 года. Мемуары французского дипломата. Смоленск, 2004. С. 416-417. В дальнейшем ссылки на это издание даны в тексте с указанием в круглых скобках литеры «К» и страницы.
2 Цит. по: Земсков В.Н. «Московское сидение» 1812 года: Наполеон в плену слухов // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. Можайск, 2012. С. 227.

адьютанта Ж.-А. Лористона в ставку М.И. Кутузова с предложением, по крайней мере, «временного прекращения огня»3. А не получая никакого ответа от русского императора, тем не менее вместе со многими из своих военачальников и низших чинов до «самого последнего момента перед выступлением» из Москвы, полагает, что «известие о долгожданном мире» вот-вот придет4.

Помимо трех указанных «аргументов», принадлежащих самому французскому императору, но на деле мнимых, его длительное сидение в Москве объясняется еще одним важнейшим обстоятельством, созданным уже не воображением Наполеона, выдававшим желаемое за действительное, а воинским талантом его русского противника скорее всего в лице еще М.Б. Барклая-де-Толли, а затем и совершенно согласного с ним в этом замысле М.И. Кутузова. Говорим о той замечательной спецоперации по дезинформации Наполеона о направлении отступления русской армии после Бородинского сражения, которая не была, насколько нам известна, должным образом осознана и зафиксирована как современниками войны 1812 г., так и ее историками, отечественными и зарубежными.

Вместе с тем по меньшей мере косвенное подтверждение ее существования содержат уже помянутым мемуары такого незаурядного участника и проницательного комментатора наполеоновского похода в Россию, как постоянный спутник и частый собеседник-советник французского императора маркиз А.-О. де Коленкур.

Ценность воспоминаний Коленкура обычно ограничивают их «большим фактическим материалом»5, что в свете правдивого и мужественного характера их автора явно несправедливо. Преданный наполеоновскому гению, в историческом предназначении которого он никогда не сомневался, Коленкур еще больше был предан интересам горячо любимой им Франции, чего никогда не скрывал от ее самодержавного властителя. Глубокий и независимый патриотизм Коленкура стал и тем нравственным фундаментом в его отношениях с Наполеоном, который позволял ему не только иметь свой взгляд на все и в особенности внешнеполитические предприятия Наполеона, но и с замечательной смелостью высказывать его своему повелителю. Сам этот факт не мог не навлекать и часто действительно навлекал на Коленкура императорскую немилость, граничащую с оскорблением его личностного и национального достоинства, а однажды приведшую даже к тайному надзору за его встречами с русскими в Париже. Но та же стойкая правдивость обер-шталмейстера, дополненная, как правило, весьма убедительной аргументацией его особых мнений, а

3 Земсков В.Н. Указ. соч. С. 276.
4 Там же.
5 Советский энциклопедический словарь. М., 1986. С. 600.

то и прямых несогласий с предначертаниями Наполеона, побуждала нетерпящего возражений императора и подолгу выслушивать Колен-кура, а в критических ситуациях даже требовать его соображений. Все это в особой мере проявилось в течение всего русского похода Наполеона, которого Коленкур изначально не одобрял и которому всеми силами противился, представляя французскому императору весьма убедительные тому доводы.

Коленкуру же мы обязаны и детальной фиксацией тех допросов Наполеоном двух плененных под Гжатском русских — повара атамана М.И. Платова и «излишне» разговорчивого казака, — в которых мы видим первое свидетельство вышеназванной спецоперации по дезинформации французской армии. Но прежде, чем обратиться к этим допросам, поясним, что делало их чрезвычайно важными для французского полководца.

С первого же дня вторжения в пределы Российской империи Наполеон «очень хотел сражения», «пуская в ход всю свою энергию и весь свой гений, чтобы ускорить движение» и настигнуть основные силы русских (К., с. 109, 125) Так было под Вильно, из которого русские ушли тремя днями раньше вступления в город французов, потом при Островно («но это был не больше как арьергардный бой». — К., с. 125-126), в Смоленске и после его взятия. Однако вплоть до Бородинской битвы он не только не настигал противника, но, по существу, и не знал, где тот находится, так как фактически ни в одном из столкновений с русскими они не сдавались в плен и необходимых Наполеону сведений дать не могли. «Всех офицеров, прибывавших из разных корпусов, — пишет Коленкур, — он (Наполеон. — В. Н.) прежде всего спрашивал: "Сколько взято пленных?" <...>, но никто их не присылал» (К., с. 113).

Эта ситуация полностью повторилась и после Бородина, когда, по словам автора «Войны и мира» якобы гениальный полководец фактически «потерял шестидесятитысячную русскую армию»6 Кутузова, найти которую он поручает «неаполитанскому королю» — маршалу И. Мюрату. И тот, настигнув на Нижегородской дороге казачьи разъезды, принятые им за кутузовский арьергард, и считая, что русская армия им обнаружена, продолжает не спеша «преследовать» врага, «который бежит в направлении Азии»7, непосредственно в Казань. О чем Мюрат и докладывает Наполеону.

Здесь надо сделать небольшое отступление о личности И. Мюрата. Неаполитанский король и зять Наполеона был хорошо известен во французской и русской армиях как своим издалека заметным театральным обмундированием, так и той демонстративной

6 Толстой Л.Н. Война и мир // Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 7. М., 1981. С. 97.
7 Земсков В.Н. Указ. соч. С. 272.

храбростью, которая, по замечанию Коленкура, традиционно почиталась среди французских военных даже больше, чем дисциплина и ответственность. Сам Наполеон, ценя в Мюрате сподвижника всех своих военных походов, одновременно мог назвать его «итальянским Панталоне» и заподозрить, что настигнутые им русские разъезды «от короля хотели скрыть какой-то маневр или завлечь в какую-то ловушку» (К., с. 218).

И, сам того не ведая, Наполеон в этом случае был весьма близок к истине. Ведь, как можно догадаться, в действительности казачьим разъездам было поручено всячески поддерживать у Неаполитанского короля его уверенность в том, что русская армия, потрясенная бородинским «поражением», действительно спасает себя стремительным бегством на Восток. Хорошо продуманным ходом было и поручение этой «информации» именно казакам, с которыми у Мюрата еще с Витебска установились, как полагал он, чуть ли не рыцарственные взаимоотношения. Ибо казаки, из всех других наполеоновских военачальников раньше всего встречавшие как раз Мюрата, на протяжении всего движения французских войск к Бородину командовавшего их авангардом, давно заверили его в своем необычайном почтении к его храбрости и даже решении на этом основании никогда в него не стрелять.

Еще большим «обожанием» они окружили его на Нижегородской дороге. «Казачьи начальники, — сообщает об этот Коленкур, — продолжали все время расточать комплименты Неаполитанскому королю, который в свою очередь не переставал выказывать им свою щедрость. Авангарду не было надобности сражаться; казачьи офицеры являлись к королю за указаниями, чтобы осведомиться, до какого пункта он намерен продолжать переход и где он хочет расположиться со своим штабом. Дело доходило до того, что они охраняли назначенный им пункт до прибытия его отрядов, чтобы там ничего не случилось» (К., с. 217). А в действительности, заметим, очевидно, для того, дабы никто из жителей этого «пункта» не открыл Мюрату глаза.

И казаки, а на самом деле руководящее ими русское командование, в своей дезинформации преуспели в высшей степени, в конечном счете одурачив не одного тщеславного Мюрата, но и его верховного сюзерена. Как свидетельствует Коленкур, после возвращения Наполеона из Петровского замка в Кремль «для отступательного движения» французов из Москвы «все было готово». «Но постоянные донесения Неаполитанского короля об упадке духа в русской армии и его обещания, которые он надеялся осуществить, быстро внесли изменения в намерения императора. Король по-прежнему считал, что русская армия бежит по Казанской дороге, что солдаты дезертируют, армия разлагается, казаки готовы ее покинуть, а многие даже присоединиться к победителю» (К., с. 217).

Переоценить значение описанной нами информационной операции для русской армии и исхода всей отечественной войны 1812 г. невозможно. Ибо пока сидящие в Москве французы убаюкивались внушенной их предводителю сказкой о якобы уходе «деморализованных» русских войск «в Азию», Кутузов смог совершить и совершил свой знаменитый фланговый марш, т. е. перевод армии с Нижегородской дороги, на Рязанскую, затем Тульскую и, наконец, к позиции Тарутинского лагеря. Что позволило обеспечить русских солдат заготовленным в Калуге и Туле продовольствием, дать им порядочный отдых, а всей Кутузовской армии — заблокировать для двинувшегося из Москвы Наполеона нетронутое войной направление на Калугу, Тулу, Брянск и Малороссию, принудив его возвращаться вспять по старой, им же разоренной Смоленской дороге. Это был тот самый, тщательно сокрытый от наполеоновских войск стратегический маневр, говоря о котором, «даже французские историки признают гениальность русских полководцев»8.

Разумеется, и он не дался русским войскам без новых подмосковных сражений, главными из которых было Тарутинское и битва за Малый Ярославец. О значении первого хорошо сказал в своем «писании» «Война и мир» Лев Толстой. «Трудно и невозможно, — говорит он, — придумать какой-нибудь исход этого сражения, более целесообразный, чем тот, который оно имело. При самом малом напряжении, при величайшей путанице и при самой ничтожной потере были приобретены самые большие результаты во всю компанию, был сделан переход от отступления к наступлению, была обличена слабость французов и был дан толчок, которого только и ожидало наполеоновское войско для начала бегства»9.

Уже успех тарутинской схватки («Взято было <...> тысяча пятьсот пленных, тридцать восемь орудий, знамена.»10), согласно Л. Толстому, столь угнетающе подействовал на Наполеона, что он, и подойдя «к Кутузову», не начал с ним сражения всей своей армией, а дойдя до Малого Ярославца и атаковав его (город несколько раз переходил из рук в руки), так и не сумел пробиться на Калужскую

дорогу11.

Вернемся к теме нашего сообщения. Есть весомые основания считать, что замысел существенным образом дезинформировать Наполеона у русского командования не только был, но и возник не после Бородина (в этом случае он в основном служил бы численному сбережению русской армии), а являлся изначальной частью общей стратегии в борьбе русских с наполеоновской Великой армией, едва

8 Толстой Л.Н. Указ. соч. Т. 7. С. 74.
9 Толстой В.Н. Указ. соч. С. 90.
10 Там же. С. 87.
11 Там же. С. 91.

ли не троекратно превышавшей их силы. И объективное свидетельство тому есть опять-таки у Коленкура — именно в помянутом ранее эпизоде с допросом Наполеоном двух русских пленных. Внимательно рассмотрим его — он того стоит.

Как мы помним, Наполеон, не находя осведомленных информаторов среди сначала польских, а потом русских жителей, а также и своих, в период войны 1812 г. крайне трусливых шпионов, мог добыть сведения о противнике только от пленных, но их все не было. «Наконец, в двух лье перед Гжатском, — сообщает Коленкур, авангард захватил в плен казака, под которым только что была убита лошадь, и вскоре затем негра, заявившего, что он повар атамана Платова. <.. .> Неаполитанский король отослал обоих пленников к императору, который задал им множество вопросов. Их ответы показались мне довольно пикантными, и я тотчас же записал их» (курсив наш. — В. Н.) (К., 176-177).

«Пикантные» сообщения негра ограничились подробностями «об образе жизни» его «генерала, которому он всегда прислуживал за столом», он также «слышал разные разговоры и рассказы о соперничестве между некоторыми (русскими. — В. Н.) генералами, но <.> не знал ничего насчет передвижения армии» (К., с. 177).

Куда более «пикантными» для Наполеона — в значении «остроумными», «привлекательными» — были ответы ему русского казака, произведшего на Коленкура сильное впечатление уже своей внешностью: «Это был брюнет пяти футов ростом, с живыми глазами, открытым и неглупым лицом, серьезный на вид; ему можно было дать от 30 до 36 лет. Казалось, он был очень огорчен тем, что попал в плен, а в особенности тем, что потерял свою лошадь» (К., с.179).

Какой отборный кавалерист, не правда ли? Рослый, умный, серьезный и в самом расцвете лет, этот казак, с «открытым», т. е. внушающим доверие лицом, опечаленный будто бы не столько своим пленением, сколько потерей лошади, так и просит человека наших дней увидеть в нем кадрового русского разведчика, коим он скорее всего и был. В свете этой его роли и соседство с ним платовского повара выглядит вовсе не случайным, ибо, работая на отвод неприятельских глаз, в то же время невольно для Коленкура подсказывает его читателю, кем, под видом «огорченного», а на деле добровольного пленного, был послан к Наполеону этот русский воин.

Но еще больше незауряден он в качестве как нарочно широко информированного ответчика Наполеону. «По словам казака, — говорит Коленкур, — русские открыто жаловались на Барклая, который, как они говорили, помешал им драться под Вильно и под Смоленском, заперев их в стенах города». Уже это сообщение мнимого пленника, отвечающее чаяниям самого французского полководца, должно было расположить к нему Наполеона. А допрашиваемый дополнительно

поведал (со ссылкой на «молодого штабного офицера», вчера привезшего казакам эту новость) и о том, «что дворянство принудило Александра» заменить Барклая-де-Толли Кутузовым, что также доставило Наполеону «большое удовольствие», так как «медлительный характер Барклая изводил его» (К., с. 178).

Вполне усыпив названными сведениями бдительность Наполеона, наш контрразведчик перешел к сообщениям главным, для которых собственно и явился под видом плененного казака к Наполеону. «Вот что он говорил» французскому полководцу: «Если бы русские солдаты Александра, а в особенности его генералы, походили на казаков, то вы с французами не оказались бы в России. Если бы Наполеон в своей армии имел казаков, то он давно уже был бы китайским императором. Французы дерутся хорошо, но неосторожны. <...> Не будь казаков, французы были бы уже в Москве, в Петербурге и даже в Казани. Именно казаки все время задерживают их. Казакам нравится Неаполитанский король, который носит большой султан, потому что он храбр и всегда первым кидается в бой» (курсив наш. — В. Н.) (К., с. 179).

Ключевое слово в этой тираде, исполненной и умышленной «казацкой» похвальбы и грубой лести самовлюбленному французскому властителю, — Казань. Его и только его должен был навсегда запомнить Наполеон, как наверняка уже запомнил И. Мюрат, который и пленил-то платовского негра и мнимого казака. И, конечно, прежде, чем отослать их к Наполеону, сам допросил их, а стало быть, раньше своего повелителя услышал и про Казань, которую, как мы видели, с тех пор отнюдь не забыл, полагая, что как раз в этот город якобы и бежит деморализованная Бородинским «поражением» русская армия.

И хотя Наполеон, получая в Москве соответствующие донесения Неаполитанского короля «советовал ему не доверять так называемому "движению" Кутузова на Казань», ибо «не мог найти объяснения этому движению» (К., с. 217), он, и не отрицая его вероятности, уже тем самым становился пленником мюратовской дезинформации. Чему опять-таки объективно способствовало другое сообщение, сделанное Наполеону еще в Париже, когда военный поход в Россию только задумывался, никем иным, как самим Коленкуром.

Говорим о словах Александра I, в 1811 году сказанных им Ко-ленкуру «в частной беседе» в связи с всё большими подозрениями в антироссийском плане Наполеона и тогда же французским дипломатом тщательно записанные (К., с. 60-61). Процитируем мемуариста: «Если император Наполеон начнет против меня войну, — сказал мне Александр, — то возможно и даже вероятно, что он нас побьет, если мы примем сражение, но это еще не даст ему мира. Испанцы неоднократно были побиты, но они не были ни побеждены, ни покорены.

А между тем они не так далеко от Парижа, как мы; у них нет ни нашего климата, ни наших ресурсов. Мы не пойдем на риск. За нас — необъятное пространство, и мы сохраним хорошо организованную армию. <.. .> Я не обнажу шпагу первым, но я вложу ее в ножны не иначе, как последним. <...> Если жребий оружия решит дело против меня, то я скорее отступлю на Камчатку, чем уступлю свои губернии и подпишу в своей столице договоры, которые являются только передышкой. Француз храбр, но долгие лишения и плохой климат обескураживают его» (К., с. 61).

«Император, — передает Коленкур реакцию Наполеона на это высказывание его державного русского "друга", — слушал меня с большим вниманием и даже с удивлением» (курсив наш. — В. Н.) (К., с. 62). И, думается, в первую очередь готовностью русских отходить, не замиряясь с агрессором, на Камчатку, очевидно, в этом контексте с того момента не меньше врезавшуюся в наполеоновскую память, чем позднее и Казань. Ведь обе они, в представлении французов, где-то в Азии и сверх того своими первыми слогами почти рифмуются. Словом, должно быть, внушал себе в Москве французский император, если царь во время войны с ним собирался отступать даже на восточный край своих владений, то он вполне мог повелеть своей армии идти и в Казань.

Не без иронии описывая одну из юбилейных августовских экскурсий этого года, проведенных на Бородинском поле, корреспондент «Новой газеты» Елена Дьякова специально отметила: фактически всех приехавших сюда людей, молодых и старых, состоятельных и бедных, образованных и не очень, «страшно занимал вопрос: а вот про то, что отступление до Москвы было стратегически задумано, это нам тоже врали?»12

Убежден: сегодня можно с полным правом утверждать — нет, не врали, потому что такое отступление действительно командованием русской армии было предусмотрено по причине, в целом хорошо известной (говорим о необходимости прежде генерального сражения с Наполеоном соединить три русские армии, ни одна из которых в одиночку противостоять противнику не могла). Мало этого. В свете описанной нами спецоперации русских по дезинформации Наполеона можно думать, что не только на Военном совете в Филях, но значительно раньше предполагалось и оставление врагу самой Москвы. С тем чтобы Наполеон, одураченный русскими казаками-контрразведчиками относительно действительного нахождения и движения русской армии и считающий себя в Москве в безопасности,

12 Дьякова Е. «Ядра — чистый изумруд» // Новая газета. 2012. 5 сент.

просидел в ней подольше, обрекая этим свои войска по меньшей мере (если бы ему все же удалось потом прорваться к Калужской дороге) на бесплодную борьбу с русскими морозами и обледенелыми дорогами, вынужденное жестокое «катание» по которым (часто на собственных солдатских спинах и вкупе с неподкованными лошадьми, повозками и каретами) тоже обстоятельно воспроизведено в коленкуровских мемуарах.

В конечном счете война 1812 г., народной природы которой Наполеон совершенно не понял, сложилась так, как то позволяли и диктовали в первую очередь объективные ее факторы (необъятность российской территории, ее климатическое своеобразие, редкая среди европейских наций готовность россиян к всенародным жертвам, стойкость их воинского «духа», сочетание их армейских операций с партизанскими и крестьянскими и т. д.), однако всегда проницательно учитываемые и Барклаем-де-Толли, и Кутузовым, и теми замечательными русскими контрразведчиками, что предпочли остаться безымянными для потомков.

В совокупности объективных и субъективных предпосылок к выдворению из страны дотоле непобедимого воителя [на вопрос французского императора к Коленкуру, какова его, Наполеона, «излюбленная страсть», тот мгновенно ответил: «Война, государь» (К., с. 82)] наши предки одержали в 1812 г. победу воистину историческую, пробудившую национальное самосознание россиян и сознание ими своей глобальной значимости, а в культурной сфере породившую воистину ренессансный взлет русской литературы.

А ведь Наполеон, многократно уверявший Александра I в чисто «политической» сути своей войны с Россией, на самом деле планировал именно ее полнейший и всесторонний разгром. «Я, — цитирует его откровенное признание на этот счет честный А.-О. Коленкур, — пришел (в Россию. — В. Н), чтобы раз навсегда покончить с колоссом северных варваров. Шпага вынута из ножен. Надо отбросить их в их льды, чтобы в течение 25 лет они не вмешивались в дела цивилизованной Европы. <.> Цивилизация отвергает этих обитателей севера. Европа должна устраиваться без них» (К., с. 115-116).

Увы, вопреки ожиданиям Наполеона свершиться этим планам суждено не было, в частности, и благодаря таланту и опыту русских

«информаторов» французского императора.

Когда настоящая статья была подготовлена к отсылке в редакцию журнала «Вестник Московского университета. Серия "Филология"», до нас дошел сборник материалов Международной научной конференции «Народы России и Отечественная война 1812 года в истории и культуре», совсем недавно изданный в Петербурге и, в частности,

содержащий сообщение об основных разведывательных действиях русского командования в ходе шестимесячной борьбы с Великой армией Наполеона13.

Отмечено, что оно «широко применяло войсковую разведку. Ею занимались практически все командиры частей и соединений путем <...> наблюдения, посылкой в ближние французские тылы партий "охотников", опроса местного населения и допроса военнопленных. Но наибольшую активность проявляли в дальних французских тылах командиры партизанских "партий" из состава регулярных войск. <...> Нередко они сами проникали в подразделения и части противника, экипируясь то в офицерскую французскую форму, то в одежды крестьян. В этом плане особенно отличались Александр Никитич Сеславин и знаменитый Денис Давыдов»14.

Намного хуже, согласно Н. Федоренко, обстояло дело с «добыванием сведений (о французских войсках. — В. Н.) агентурным путем», носившим только «спорадический характер. Наиболее заметным русским разведчиком в самой наполеоновской армии был один лишь Владимир Рославлев, этакий "Штирлиц" того времени» (курсив наш. — В. Н.)15.

На наш взгляд, рядом с этим Штирлицом следовало бы поставить и того плененного под Гжатском безымянного русского казака, который так артистично ввел в чрезвычайно важное для русской армии заблуждение самого Наполеона. Однако о заслугах русских казаков в этом роде Н.В. Федоренко не говорит ни слова.

Этот недостаток его статьи вместе с тем компенсируется интереснейшими сведениями о превентивных действиях русского военного ведомства в ответ на антироссийский военный замысел французского императора, впервые введенными названным исследователем в широкий научный оборот.

Оказывается, еще в феврале 1810 г. военный министр России Михаил Барклай-де-Толли, убежденный «в скором военном столкновении с Наполеоном», обратился к Александру I «с предложением учредить <.. .> "Секретную экспедицию», или "Особенную канцелярию" из 11 или 12 человек по добыванию разведывательных данных в европейских столицах», включая Париж, где указанная задача возлагалась на «полковника Главного штаба Александра Ивановича Чернышова, человека энергичного, инициативного, обладавшего развитыми аналитическими способностями»16.

13 См.: Федоренко Н.В. Отечественная война 1812 года и деятельность российских спецслужб // Народы России и Отечественная война 1812 года в истории и культуре. СПб., 2012. С. 77-80.
14 Там же. С. 79.
15 Там же. С. 78.
16 Там же. С. 77.
7 ВМУ, филология, № 4

Анализ сведений, полученных из их первоисточника — «Священного доклада» французских генералов своему императору, — продолжает Н. Федоренко, убедил А. Чернышова в том, что Наполеон «планирует спровоцировать наступательные действия русских войск в приграничных районах. Это позволит ему при подавляющем преимуществе над русскими в живой силе и артиллерии разгромить противника уже в районе Немана и выйти на стратегический простор. По поручению Барклая-де-Толли Чернышов и один из его коллег составили пространную справку российскому императору, в которой предлагали в случае войны вести активную оборону, но не ввязываться в генеральное сражение, постепенно отводить войска вглубь российской территории, оставляя противнику "выжженную" землю»17 (курсив наш. — В. Н.).

Александр I и Барклай-де-Толли, заключает Н. Федоренко свое сообщение об этих рекомендациях парижских русских разведчиков, восприняли их «с должным пониманием».18 В самом деле: и Барклай-де-Толли с июня до августа 1812 г. и М.И. Кутузов с начала августа до Бородинской битвы в своих собственных решениях, по существу, не отказались ни от одного из их пожеланий, включая и такое беспрецедентное, как сожжение самими россиянами части Смоленска или Гжатска и других селений перед входом в них французов.

Но из этого факта следует, что общая стратегическая установка на долгий организованный уход-отход русской армии от намного превосходящего ее противника, жаждущего немедленного генерального сражения, у русского командования существовала не только изначально (до вступления Наполеона в пределы России), но и, загодя скорректированная тем или иным предполагаемым исходом главного сражения, избежать которого было бы невозможно, изначально же включала и вероятность оставления противнику вслед за Смоленском и Москвы. Ибо в контексте лишь этой стратегии делаются вполне понятными и обещание Александра I «отступить на Камчатку», но не примириться с завоевателем, адресованное Наполеону задолго до его вторжения в Россию, и исподволь внушаемая, а затем и внушенная ему же идея о мнимом бегстве русской армии после Бородина в Казань, и, наконец, тот блестящий по замыслу и исполнению способ, которым это внушение было осуществлено уже рядовыми русскими контрразведчиками. Ведь ими стали люди не с графскими титулами, как А. Чернышов и его аристократические соратники в Лондоне, Вене, Мюнхене и Мадриде, а простые русские казаки — смышленая и отважная частица умного и даровитого русского народа.

17 Федоренко Н.В. Указ. соч. С. 78.
18 Там же.

Что же касается самой описанной спецоперации русского командования по дезинформации Наполеона, то в свете «справки» полковника А.И. Чернышова Александру наше гипотетическое предположение о ней обретает достоверность события, действительно произошедшего.

Список литературы

Земсков В.Н. «Московское сидение» 1812 года: Наполеон в плену слухов // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. Можайск, 2012.

Коленкур де А.-О. Русская кампания 1812 года. Мемуары французского

дипломата. Смоленск, 2004. Советский энциклопедический словарь. М., 1986.

Толстой Л.Н. Война и мир // Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 7. М., 1981.

Федоренко Н.В. Отечественная война 1812 года и деятельность российских спецслужб // Народы России и Отечественная война 1812 года в истории и культуре. СПб., 2012.

Сведения об авторе: Недзвецкий Валентин Александрович, докт. филол. наук, профессор кафедры истории русской литературы, заслуженный профессор МГУ имени М.В. Ломоносова, лауреат Гончаровской премии. E-mail: nedzvetsky@bk.ru

Другие работы в данной теме:
Стать экспертом Правила
Контакты
Обратная связь
support@yaznanie.ru
ЯЗнание
Общая информация
Для новых пользователей
Для новых экспертов