Спросить
Войти

НГУ: студенческое движение 1960-х. Статья вторая

Автор: указан в статье

ОТЕЧЕСТВЕННАЯ КУЛЬТУРА КАК ПРЕДМЕТ ИССЛЕДОВАНИЯ

УДК 94(47),084.9 НГУ: СТУДЕНЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ 1960-х Статья вторая

И. Жежко-Браун

Американская политическая

ассоциация,

Бостон, США

irinazbraun@gmail.com

Предметом анализа явлется студенческое движение НГУ в 1963—1967 годах. Имеющиеся публикации на эту тему недостаточно покрывают его историю и неточно квалифицируют это явление. Основным вкладом автора является сбор и анализ фактов о студенческом движении НГУ в 1960-х годах. Развитие гражданской активности явилось незапланированным побочным результатом Сибирского эксперимента, который остается актуальным в сегодняшнем поиске решений по обновлению общественной системы. Статья анализирует предпосылки и факторы студенческого движения, а также полный спектр студенческой коллективной деятельности: самоуправление, клубные формы активности, суд над антисемитами, участие в выборе ректора университета и в сохранении автономии университета и академических свобод, защита преподавателей и товарищей от политического преследования. Показано, что оно было первым открытым, легальным и наиболее продолжительным студенческим движением после 1920-х, примером оппозиции без диссидентства, движением по самоорганизации и изменению общественной системы снизу. Оно пошло дальше всех других студенческих движений того периода в формировании ячейки гражданского общества. Статья основана на фактах из истории университета, подкрепленных воспоминаниями студентов и преподавателей, социологических наблюдениях в сочетании с эссеистикой и документальными данными.

Б01: 10.17212/2075-0862-2016-4.1-109-134

В предыдущей статье (см. Идеи и Идеалы. 2016. № 3, т. 1) были подробно описаны предпосылки и условия возникновения студенческого движения в Новосибирском государственном университете (НГУ), наиболее длительного протестно-го и в то же время открытого студенческого движения 1960-х годов. Повторим их

кратко: установка в образовательном процессе университета на развитие свободного исследовательского мышления, самостоятельность и индивидуальное развитие студентов; компактность проживания и высокий интеллектуальный уровень студентов; университет нового типа и его автономный статус; корпоративный дух студенчества и его солидарность с преподавателями в поддержании автономии университета; влияние на студентов активной гражданской жизни в городке; новая социальная коньюктура в стране, включая временное ослабление и дезориентацию идеологического контроля после ХХ съезда

Была также изложена краткая история этого движения, основанная на воспоминаниях одного из его инициаторов Виктора Дорошенко. Насколько она полна и верна? Я обратилась с этим вопросом к своим студенческим товарищам и попросила написать, что они помнят из студенческой политической жизни, в частности, об основных акциях и формах студенческого движения. В этой статье собраны вместе и обработаны их ответы, а также отрывки из опубликованных мемуаров на эти темы. Наши совместные воспоминания были разделены мною на три главы: клубное движение в НГУ как питательная почва гражданской активности, университетские газеты, политические акции студенческого движения.

Клубное движение в НГУ как питательная почва

гражданской активности

Прежде чем перейти к рассказу о клубной жизни НГУ в 1960-е, надо сделать пару замечаний о социальной природе клубов и их потенциальной роли в общественной жизни.

Существует несколько разных значений термина «клуб» и, соответственно, видов и форм клубов и клубной деятельности. Для нашего анализа важно указать на то, что клуб есть всегда добровольная и открытая коллективная публичная деятельность, предполагающая некоторый уровень самоорганизации и вовлеченности его участников в активность клуба.

Мысль о том, что практически всякие формы клубной активности при авторитарном (и не только) режиме являются зародышем гражданского общества, абсолютно не нова. В истории СССР можно выделить три основных всплеска клубной активности: в 1920-х, 1950-1960-х и 1980-1990-х годах. В конце каждого из этих периодов клубы за счет самоорганизации начинали действовать как самостоятельные субъекты и тем самым явно или неявно выходить из-под идеологического контроля госдар-ства. И каждый раз советской государственно-партийной системе с помощью арсенала воспитательных и принудительных мер удавалось взять под полный контроль клубную активность моледежи и взрослого населения страны и значительно ослабить ее главные пружины — самоорганизацию и самовыражение.

Не все из клубов в момент их образования имели политическую проекцию своих интересов, однако подавляющее большинство политизировалось по мере становления их как социальных субъектов, а также в случае изменения социальной конъюнктуры в стране и появления возможностей влиять на ее политический курс.

В 1920-х годах советская власть сама способствовала вовлечению всех слоев населения в клубную деятельность, так как намеревалась воспитывать в клубах нового человека - строителя коммунизма. Для этой цели было построено множество клубных зданий по всей стране. В 1950—1960-х годах страна, воспряв после войны и разоблачения культа личности Сталина, с новой энергией вернулась к клубной жизни, однако она была всё еще крайне заорганизована и несамостоятельна.

Эпоха перестройки вдохнула новую жизнь в клубную активность. Третья волна клубов (1980—1990 годы) оказалась наиболее политически активной. Остановимся на ней подробнее, так как именно она вобрала в себя опыт гражданской активности в Академгородке (далее Городке). Массовое клубное движение этой волны сначала с эвфемистической приставкой «неформальное», а потом уже без нее, вырвалось из-под идеологического контроля государства и послужило закваской для гораздо более мощного социального движения в 1990— 1991 годах [19]. Во многом этому способствовала инициатива реформистского крыла КПСС, которое пошло на частичную легитимизацию и поощрение клубного движения путем принятия в 1985 году. «Положения о любительском объединении, клубе по интересам». «Положение» впервые после 1920-х годов давало легальное основание для создания клубов по интересам. На базе этого положения выросли первые московские политические клубы «Перестройка» и «Клуб социальной инициативы» (КСИ). В частности, «Перестройка» возникла в 1987 году под эгидой Центрального экономико-математического института с участием Клуба друзей сибирского журнала «ЭКО», издающегося в Академгородке.

Клубное движение стало главным рычагом социальной мобилизации в эпоху перестройки сначала в уличном пространстве, а затем и на страницах прессы и в стенах парламента. Движение, первоначально насчитывающее всего лишь несколько сотен человек, вызвало тектонические сдвиги в обществе, в частности способствовало «расколу» КПСС изнутри, изменению конституционного статуса КПСС, и тем самым изменению политической системы страны. Московские политические клубы сознательно избрали отличную от диссидентской тактику социального изменения. Фактически клубное движение стало альтернативной диссидентству формой гражданской оппозиции, частично вобрав в себя наиболее активных его представителей.

Уточнив наше понимание клубов, вернемся к истории студенческого движения НГУ в 1960-х годах и покажем, как в нем на клубной почве взросли центры гражданской самодеятельности.

Клубные формы жизни сложились в НГУ с самого его рождения. Первый курс, набранный осенью 1959 года, жил в палатках, а маститые ученые М.А. Лаврентьев, С.Л. Соболев, А.А. Ляпунов и первый ректор А.В. Векуа ходили к ним по вечерам, читали лекции у костра и отвечали на вопросы студентов.

Разносторонняя клубная жизнь Академгородка оказывала прямое влияние на студентов. Нас не принимали во «взрослые» клубы, и мы сформировали свои. Некоторые из них копировали городковские клубы, как киноклуб «Кадр», другие были нашим собственным изобретением. В НГУ функционировали факультетские и общеуниверситетские студенческие клубы, КВН, театральные труппы, кружки по интересам и инициативные группы, проводящие вечера, выставки, выпускающие стенные газеты и т. д. Даже студенческие строительные отряды в университете были вовсе не принудительной кампанией и прямым копированием опыта МГУ, а скорее нашей собственной «клубной» формой активного досуга летом (если учесть грошовую оплату нашего труда, то выходит, что мы работали «за интерес»). Клубы и кружки до поры до времени не только не преследовались, но и в определенной степени поощрялись администрацией, комсомолом и партийной организацией.

Общественно-политический кружок (ОПК) (рук. Виктор Дорошенко). История ОПК подробно изложена в первой статье. Здесь я только поделюсь собственным опытом участия в этом кружке. Первым шагом на пути моего политического самообразования стал неофициальный семинар в ОПК по работам В.И. Ленина. Наши обязательные университетские курсы по общественным наукам не требовали от нас чтения источников, самостоятельной аналитической работы и обсуждения смысла прочитанного. Кружок был моим первым опытом анализа политических текстов. Многие из вопросов, которые были затронуты в кружке, позднее обсуждались в дискуссионных клубах университета. Члены ОПК активно участвовали во всех последующих событиях студенческой жизни.

Вспоминает Эра Севостьянова (экономический факультет, 1964—1968 гг.,), участник ОПК: «В 1964 году... мы, студенты молодого Новосибирского университета, организовали так называемые "Ленинские чтения" (Севостьянова имеет в виду занятия, организованные ОПК — И.Ж.). < > Все мы пытались найти свое место в надвигающихся переменах... < > Обсуждать доклады в узком кругу скоро стало бессмысленно, поэтому на наши чтения мы стали приглашать широкую общественность... < > мы пригласили тогда молодого, но уже известного ученого, академика, экономиста А.Г. Аган-бегяна. < >Аганбегян согласился рассказать о том, почему в магазинах не стало хлеба, мяса, других продуктов... < > Когда Аган-бегяну задали прямой вопрос, какой же выход из положения он видел в сложившихся обстоятельствах, он ответил, что выход... есть "лишь в полной реорганизации всей политической жизни страны...". < > ... после чего некоторых из нас вызвали на собеседование в комитет комсомола НГУ, в КГБ. Всем нам как-то стало очень оскорбительно оттого, что, как оказалось, там знают всё о нас: кто, где и что, даже когда сказал. Осмысливать тяжелейшее экономическое положение родной страны под увеличительными линзами работников КГБ стало просто невозможно, и тогда каждый из нас ушел в свое конкретное научно-практическое увлечение: в этнографию, историю СССР, археологию, экономику, физику, математику» [18].

Однако в 1964 году далеко не все из нас ушли «в свое конкретное научно-практическое увлечение». Как мы покажем дальше, кружок ОПК дал толчок последующему студенческому движению.

Клуб студенческой инициативы (КСИ). В 1965 году на мехмате под руководством секретаря факультетского комитета комсомола Володи Бородихина, члена ОПК, и при моем активном личном участии как его заместителя возник Клуб студенческой инициативы (КСИ). Члены КСИ и их друзья активно включились в демократию с маленькой буквы, или, иначе говоря, в демократию на местном уровне: в самоуправление в общежитиях, контроль за работой столовой и библиотеки, формирование строительных студенческих отрядов и организацию их профессиональной и духовной жизни.

Наш КСИ помимо студенческого самоуправления организовывал дискуссии, выставки и другие мероприятия. В марте 1965-го под эгидой КСИ состоялась общеуниверситетская дискуссия «Наука и демократия».

«В холле общежития студентов-математиков собралось более сотни студентов. С установочным докладом по теме < > выступал академик А.Д. Александров. Выступление его было в меру острым и критичным, но мы, студенты, тогда мало привычные к критике в пределах возможного, что называется, "завелись": < > столичный либерализм не так давно приехавшего в Академгородок А.Д. Александрова воспринимался как необычайная новинка. Дискуссия разгорелась сразу и жаркая. Пробыв на ней час и выступив с предварительным заключением, академик отбыл, пожелав нам разобраться в проблеме. Дискуссия же длилась до глубокой ночи, и всё это время вел ее, дирижировал ею И.С. (преподаватель философии Игорь Серафимович Алексеев — И Ж), постоянно выправляя многократные сбои эмоциональных и недостаточно вразумительных студенческих речений, не позволяя дискуссии уйти в песок, но доведя ее до резолюции о необходимости демократизации науки» [5, с. 449]. Отчет об этой дискуссии был напечатан в стенной газете «Треугольник». И.С. Алексеев был организатором и других диспутов с вопросами: «При каких условиях демократия является фикцией и как с ней бороться?», «Зачем комсомол стране, зачем комсомол нам?» [Там же, с. 447].

Выше говорилось, что университетское руководство поощряло наши диспуты, однако их позиция по этому вопросу нередко приходила в противоречие с позицией КГБ и Новосибирского обкома КПСС. В частности, диспуты о демократии вызвали резкую отповедь с их стороны. Поскольку И.С. Алексеев был членом партии и заместителем секретаря комитета комсомола НГУ по идеологии, то в первую очередь состоялось обсуждение итогов диспута на партбюро и собрании коммунистов университета. Историк А.Г. Борзенков приводит цитату из протокола заседания универ-ситеской партийной организации, где говорится, что «студенты на диспуте выдвигали

"ошибочные" и даже "ревизионистские" утверждения. В их числе, например, значились следующие тезисы: диктатура пролетариата порождает культ личности; комсомол изжил себя как в стране, так и в университете; необходимо создавать общественные организации, независимые от партбюро и комитета ВЛКСМ» [Там же, ч. 2, с. 17]. Партбюро указало Алексееву на недостатки в организации этого и других диспутов, давших повод для массированной критики университета со стороны вышестоящих инстанций, и предъявило ему еще несколько претензий по работе в комитете. В постановлении собрания появилась следующая формулировка: «Предупредить Алексеева за ошибки в руководстве идеологической работой в комитете ВЛКСМ и отрыв от партии» [Там же].

Еще одной акцией КСИ была выставка самодеятельных, или иначе неофициальных, художников Новосибирска в фойе общежития гумфака. В то время такие неофициальные выставки были большой редкостью даже в Москве, не говоря уже о провинциальных городах.

Этой же весной в день «всенародных выборов», вместо того чтобы влиться в 99.9 % избирателей и «выполнить свой гражданский долг», актив КСИ всей дружеской компанией по собственной инициативе уехал ранним утром на электричке в ближайший поселок выступать на избирательном участке. Мы сидели на сцене и пели студенческие и советские песни кто как мог, вокруг искусственно подсвеченного костра. Мы не хотели участвовать в бессмысленных выборах «одного из одного», однако в нашем стихийном протесте мы всё еще были советскими с головы до ног, так как отправились не куда-нибудь, а на агитпункт и пели в этот день патриотические песни. После этого играли в чехарду и не заметили, как прошел целый день. Когда мы вернулись вечером в Городок, нас ждали у входа в общежитие представители общественности, которые тут же отправили нас в полном составе голосовать.

Второй по численности и общественной активности факультет, физфак, не отставал от мехмата в клубных делах.

Вспоминает Анатолий Ройтман (физический факультет, 1964—1968 гг.): «Первый клуб-кафе в столовке универа на первом этаже, возникший, очевидно, как отпрыск клуба "Под интегралом", просуществовал недолго. Один из вечеров хорошо помню: встречу с поэтом Виктором Соснорой довелось вести мне. На мой вопрос о наиболее интересных поэтах Ленинграда — "Бродский, Кушнер, Соснора, Горбовский"» [19, с. 453].

Политический (дискуссионный) межфакультетский клуб в НГУ был задуман весной 1966 года и заработал осенью этого же года. Идея создания такого клуба впервые была озвучена Марком Козленко на студенческой конференции. Его активно поддержал Михаил Шварцман. Последний пригласил стать председателем клуба известного математика, секретаря партийной организации А.Д. Александрова. Сопредседателями стали М. Шварцман и М. Козлен-ко. Сотрудничество с партийной организацией и комсомолом не было нам навязано. Мы добровольно выстраивали содержательные отношения с университетскими общественными организациями, если в них работали наши союзники по мысли. Александров был известен студентам по дискуссиям в общежитиях и университете как блестящий и образованный полемист.

В политклубе, по воспоминаниям участников, было четыре тематические секции, а кроме того, делали доклады с последующим обсуждением ведущие профессора университета А.Г. Аганбегян, А.Д. Александров, И.С. Алексеев, Т.И. Заславская, В.И. Маслов и другие, а также приглашенные «светила»: известный психолог Владимир Леви, поэт Булат Окуджава и т. д.

«БФА (большая физическая аудитория, рассчитанная на 300 мест — ИЖ.) — встреча с академиком А.Д. Александровым, аудитория набита до отказа, крик с верхотуры распятого на окне студента: "Александр Данилович, так скажите, кому верить?" Александр Данилович, хитро поблескивая очками: "Себе"» [19, с. 453].

Темы и докладчики на секциях выбирались организаторами в соответствии с их собственными интересами и никак не были связаны с университетскими курсами. Одна из секций, «Проблемы фашизма», трактовала понятие «фашизм» довольно широко, включая проблемы тоталитарного государства и общества. В наших дискуссиях мы старались понять не столько конкретный немецкий или итальянский фашизм, сколько политическую природу и эмпирические проявления этой политической системы. Здесь активную роль играл Марк Козленко.

Другая секция имела дело с эгалитарным социализмом (ее руководителем был сотрудник ИЭОПП (Института экономики) и преподаватель университета В.И. Мас-лов). Студенты обсуждали отличительные характеристики эгалитарного социализма (Socialist Egalitarian Society) в Югославии, Франции и Израиле, а также полемические работы французского философа Арона Раймонда (1905—1983). Доклад на эту тему был сделан Дмитрием Черныхом.

В третьей секции обсуждали социометрические проблемы (в частности, проблему группового выбора). Участники анализировали социальные аспекты работы новосибирского экономиста Б.Г. Миркина и применение его результатов к процедурам голосования, принятию коллективных решений и коллективной экспертизе [18]. Здесь активную роль в выборе тем и подходов к обсуждению играл Мартин Черкес.

В четвертой секции прошло обсуждение неопубликованной, но революционной по своему содержанию работы И.П. Грошева по внутреннему хозрасчету на предприятии. Для нас было открытием узнать, что наряду с литературным самиздатом есть еще и научный самиздат (о спецхране в библиотеках мы знали, ни никто из студентов в нем не бывал).

Клуб организовал общеуниверситетскую дискуссию о демократии. В ней приняли участие практически все факультеты. Перед этим среди студентов было проведено социологическое обследование на тему «Нужен ли комсомол, а если да, то каким ему быть»? Анкету составил Дмитрий Черных с участием Люды Борисовой и меня. Кроме вопросов о собственно комсомоле там был ряд цитат из «Памятной записки Пальмиро Тольятти» в «Правде» от 10 сентября 1964 года и предлагалось высказать свое согласие или несогласие с ними.

Социолог-аспирантка Л.Г. Борисова, член КПСС, заместитель бюро комомола НГУ, вдохнула в клуб и шире — в студенческое движение — дух новаторства и экспериментаторства, принесеный ею из ленинградского коммунарского педагогического движения. Л.Г. Борисова (до замужества Кузнецова) была одним из трех педагогов, наряду с И.П. Ивановым и Ф. Шапиро, создавших в 1959 году в Ленинграде известную «Фрунзенскую коммуну», где вся работа с детьми строилась на началах нравственности и творчества. А.Д. Александров и Л.Г. Борисова были давними друзьями и единомышленниками.

Сама постановка вопросов в нашей анкете и в дискуссиях о комсомоле и демократии была непривычно радикальной и оппозиционной. В стране эти вопросы еще не обсуждались. Для сравнения, универсальность комсомола в Венгрии была поставлена под вопрос только в начале 1980-х годов, и только в 1988-м руководители венгерского комсомола официально признали, что комсомол не обладает правом идейной монополии среди молодежи [22, с. 190].

Заседания клуба посещали студенты всех факультетов, однако активно в докладах и в дискуссиях участвовало ядро клуба, в общей сложности порядка двадцати человек. Численность аудитории варьировалась в зависимости от темы. Среди слушателей находились и те, кого в народе называли «стукачами», с их помощью было удобно идентифицировать наиболее активных и самостоятельно мыслящих участников, которых охранительные органы брали на заметку. О стукачах среди студентов упоминают в своих мемуарах несколько наших товарищей по университету.

Никто из нас не знал, где проходят границы разрешенной свободы высказываний и действий. Мы, как и большинство про-тестных движений того времени, двигались в основном в социалистической парадигме, наша инаковость и оппозиционность проявлялась лишь в выборе более «правильной» версии социализма и способов ее воплощения. Мы выражали в клубах несогласие с официальными догмами и раздвигали границы допустимой свободы путем проб и ошибок исходя из предупреждений и наказаний, следующих за ними. Представители партийных органов участвовали в наших клубных заседаниях, однако вели себя скованно и не могли на равных участвовать в дискуссии и тем более направлять ее ход. Так, в разговоре о демократии райко-мовский работник посоветовал нам вместо умствований заняться уборкой снега (дело было зимой).

«Неуд» университетскому комитету комсомола и «крамольные» выступления на заседаниях клуба сошли тогда многим из нас с рук, однако последствия участия в политических акциях актив почувствовал на себе позднее, в момент окончания университета, при распределении на работу и поступлении в аспирантуру: никто из активистов (экономистов и гуманитариев) не был оставлен на научную работу.

Многие из нас к этому времени уже получили предупреждения в профилактических беседах. Позиция «людей в штатском» была такова: мы готовы разрешить вам политические дискуссии внутри клуба, иначе нам не вырастить ученых. Однако «кухон-но-диссидентская» болтовня или «выпускание паров» были разрешены только в аудиториях университета и общежитиях под присмотром соглядатаев, ничего не должно было выноситься за их пределы.

Сравнивая нашу ситуацию с 1987— 1988 годами, нельзя не заметить удивительного сходства во взаимодействии московских политических клубов с «охранительными органами». В Москве клубы тоже были разрешены сначала только внутри институтов и только в двух районах города с высокой концентрацией академических институтов: Брежневском, переименованном позднее в Черемушкинский, и Севастопольском, и тоже под контролем местных райкомов партии. Интересно, что почти половина освобожденных работников идеологического отдела Севастопольского райкома, включая его заведующего, была брошена на работу с политическими клубами.

Политклуб в НГУ просуществовал чуть более года. Для этого было несколько причин. Во-первых, два наиболее активных члена клуба, Черных и Дорошенко, были отчислены из университета, другие активисты также получили предупредительные сигналы. Во-вторых, к третьему курсу практически все студенты начинали выбирать себе узкую специализацию, а также институт и научное подразделение, в котором они хотели бы проходить преддипломную практику, и завязывать отношения с руководителями практики. Совмещение занятий в университете с занятиями наукой оставляло мало свободного времени. В-третьих, вся наша активность строилась на дружеских связях и доверии. Как только наш круг распался, клуб закончил свою работу. Впрочем, я не исключаю, что студенты следующих курсов продолжили бы нашу работу, однако в 1967—1968 годах резко изменилась социальная конъюнктура в стране и в Академгородке, многие из прежних свобод были ликвидированы.

Чтобы понять отличие нашего времени от того, что настало после «завинчивания гаек», приведу пример из воспоминаний профессора НГУ В.Г. Сербо: «В 1986 г. группа студентов, среди которых и мой сын Виктор, хочет устроить вечер памяти поэтов, погибших в сталинских застенках. За разрешением использовать аудиторию НГУ идут в партком к < > Миндолину (секретарь парткома — И .Ж.). Он внимательно их выслушивает, но требует, чтобы сценарий вечера был завизирован кем-либо с кафедры истории "во избежание искажений истории" (выделено мной — И Ж.). Студентам весьма странно слышать все это от секретаря, который сам является историком. Декан физфака Н.С. Диканский (окончил физфак НГУ в 1964 г., ученик Будкера — И Ж.), узнавший про этот поход студентов к Миндолину и про его нелепое требование, сердито вопрошает студентов: "А зачем вы к нему ходили? Устраивайте вечер безо всяких разрешений! Если не удастся в университете, устройте его в общежитии физфака" [19, с. 111]. Вечер памяти репрессированных поэтов состоялся, но в 1964—1965 годах при секретаре парткома А.Д. Александрове никому, включая самого Александрова, не могло и в голову прийти, что надо визировать у него сценарий социально-политических мероприятий в университете.

Университетские газеты

Стенные газеты в университете были естественным продолжением и инструментом клубной жизни. В наше время в НГУ еще не существовало регулярного печатного органа (многотиражки). Имелась вполне официальная настенная газета комитета комсомола «Университетская Жизнь» (УЖ). Кроме того, каждый факультет имел свою газету, а в некоторые периоды даже две-три, одновременно или сменяя друг друга. Так, на мехмате я помню две параллельно выпускаемые газеты — «Кентавр» и «мЕХ-МАт», одну на физфаке («Прометея») и одну на экономическом факультете («Рас-крутаза»).

Наряду с ними было несколько «неофициальных» газет, не представляющих какие-либо организации, как, например, наш «Треугольник». Стенных газет было много и разных. Их всех объединяло то, что они были неподцензурными. Студенческие газеты в полной мере отражали либеральный дух университета и фактически делали излишними подпольные формы информации — листовки, прокламации и отчасти самиздат.

Вот, например, лаконичная сентенция из протокола партбюро НГУ от 31 марта 1964 года: «...3) Слушали: о беспартийном содержании некоторых статей газеты "Раскрутаза" (ФЕН). Постановили: газету снять и обсудить ее содержание на комитете ВЛКСМ совместно с членами редколлегии» [23].

Выдержка из выступления аспирантки, секретаря парткома физического факультета Морозовой на общем партийном собрании университета: «Отстаивала стенную газету &Прометея", где была помещена хвалебная статья, посвященная Галичу, [говорила], что партком допустил ошибку, настояв на снятии газеты, — по ее мнению, лучше было дать в следующем номере другую статью, раскритиковывающую суть песен Галича. Прочитала небольшое стихотворение, смысл которого состоит в том, что в Академгородке "вырубаются березы, появляются дубы"» [16, с. 69] .

Вспоминает Анатолий Ройтман (физический факультет): «На многометровых стенных выпусках "Университетской жизни" впервые — стихи Мандельштама, Ахматовой, Цветаевой, позже стихи Бродского, репортаж Фриды Вигдоровой о суде над ним. Самиздатское самообразование. ...Удивительно, что никаких санкций от парторганизации НГУ не последовало» [19, с. 452].

Вспоминает С.Д. Болдырев (физический факультет): «...Хорошо помню шум, который возник по поводу одной статьи, помещенной в газете "Университетская жизнь". По поводу этой статьи приезжали даже представители новосибирского обкома партии. А статья была по тогдашним временам необычной. Называлась она "Кибеборг", где автор, логически развивая идею о всевозрастающем уровне научно-технического могущества развитых цивилизаций Вселенной, подводил к мысли, что более древние цивилизации, объединившись, уже в наше время должны проявлять себя как сверхмогущественная структура, которая нами воспринимается как Бог. Идея такого трансцендентного Бога, как я узнал позже, не нова. Она высказывалась еще в XIX веке, но в тогдашнем нашем заидеологизированном и помешанном на примитивном материализме государстве вызывала шок. Чем тогда всё обернулось для редколлегии "Университетской жизни", я не знаю, но газета успела провисеть в фойе довольно долго» [19, с. 653].

Интересно, что факультетские газеты соревновались между собой и даже помещали рецензии и карикатуры друг на друга. Редактор газеты мехмата («мЕх-Мат» — И Ж.) Миша Рорер вспоминает такой случай: «Второй выпуск (газеты — ИЖ.) объявил войну деканату, тоже без "политики", но уже был какой-то протест. Третий был пародией на газету физфака и содержал, например, почти-антисоветскую статью о целине: "...знаете ли вы, что такое целина? Нет, вы не знаете... Это — могилы студентов... И т. д. о жертвах безрассудной политики, о разрушенной почве, суховеях и т. д.". Написал ее я сам (возможно, с участием Сашки Хуторецкого). Был короткий скандал, сейчас мне кажется удивительным, насколько легко мы отделались. Возможно, потому что 64-й был относительно либеральным? Всё же власти выпад заметили. Через пару месяцев я гостил на выходных в Новосибирске у Гриши Дымшица с биофака (его мама меня подкармливала, отпаривала штаны и вообще заботилась), и его отец рассказал загадочную историю. Он был на заседании промышленного обкома

(КПСС — И.Ж) Новосибирской области, и там второй секретарь жаловался на неправильные взгляды студентов. Упомянул фамилию вашего покорного. И целину» (из письма автору).

Газета «Треугольник», издаваемая ОПК, занимала особое место среди других газет. Она с первого до последнего номера была посвящена политическому образованию и — о, ужас! — агитации. Газета вывешивалась в фойе университета. Самая первая редакция состояла из студентов гумфака: Виктора Дорошенко, Миши Яроцкого, Эры Се-востьяновой. От номера к номеру ее состав менялся. В какой-то момент в нее вошла и я. К одному из выпусков я написала передовую статью о ноябрьской демонстрации 1965 года «Надо ли ходить на демонстрацию?». Я не отговаривала студентов идти на демонстрацию в канун Октябрьской революции, я только спрашивала, что именно мы хотим продемонстрировать, участвуя в ней? Подобный вопрос уже по своей постановке был признан крамольным. Газета провисела только два дня и была снята парткомом университета.

Немедленно после этого меня пригласили в помещение университетского комитета ВЛКСМ на профилактическую беседу с сотрудником КГБ в штатском. Суть беседы, как я ее запомнила, состояла в следующем: «Мы понимаем, что вы не отдаете полного отчета в последствиях своих поступков и делаете многое с хорошими намерениями... Мы не хотим портить вам жизнь, однако остановитесь, а не то...». Далее всё понималось по умолчанию. Память о репрессиях в стране и в моей семье была еще очень свежа. Мой отец сидел по «ленинградскому делу», был переведен в «шарашку» и освобожден только в конце блокады из-за полного истощения.

Нашему поколению крупно повезло — мы жили в эпоху относительно мягких репрессий. Как уже упоминалось выше, одного из редакторов «Треугольника» и члена политклуба, моего друга со школьной скамьи Дмитрия Черныха, отправили на год в академический отпуск. Нашего главного редактора и «зачинщика смуты» Виктора Дорошенко — на два года. Мой «список прегрешений» был намного короче. В результате я отделалась только устным предупреждением.

Мой разговор с сотрудником КГБ очень напомнил мне диалог с арестованными студентами, членами студенческой группы Краснопевцева в 1957 году, которых осудили на срок от 6 до 10 лет. Следователь по их делу напирал на гуманность наказания: «Вам просто повезло. Случись это годика три назад, вас бы просто расстреляли, а человек 300 точно село бы по вашему делу лет на 10 минимум» [8].

В конце беседы человек в штатском предложил мне показывать каждый номер газеты членам партбюро перед тем, как вывешивать ее на общее обозрение. На этом мое желание выпускать газету закончилось, однако мой интерес к социальной проблематике в результате этого опыта только увеличился, что закончилось переходом с мехмата на экономический факультет.

Зная о моем прошлом опыте работы в стенгазете, секретарь парткома экономического факультета Марина Можина, жена первого секретаря Советского райкома КПСС В.П. Можина, предложила мне стать редактором факультетской газеты. Я отказалась, объяснив, что мне неинтересно делать газету в условиях предварительной цензуры. Эти слова мне потом аукнулись при распределении, когда декан экономфака А.Г. Аганбегян пригласил

меня на личную беседу и сообщил, что хотя я и проходила практику в социологическом секторе ИЭОПП и писала дипломную работу по социологии труда, с моими убеждениями я не могу работать в такой идеологической профессии, как социология. Он и не знал, что меня этот запрет на профессию уже не задел, так как мне полагалось свободное распределение по семейным обстоятельствам, а в Москве тем временем открылся Институт социальных исследований, сначала с приставкой «конкретных», а потом уже без нее, куда меня приняли на работу.

Газету «Треугольник» закрыли не сразу, напротив, по одному из ранних номеров было принято решение газету не снимать вплоть до специального заседания комитета комсомола (эх, найти бы тот протокол!). Согласно воспоминаниям Дорошенко, вышло пять или больше номеров, после чего газету всё же закрыли.

Политические акции студенческого движения

Выше мы уже писали, что в выборных органах студенческих коллективов всех уровней, от группы до университета в целом, произошло совмещение (сближение) формальных и неформальных лидеров и сложился своего рода корпоративный дух и кодекс, который студенты были готовы отстаивать. Историй, в которых проявлялся этот кодекс, было довольно много. Для этой статьи мы ограничимся тремя с политической составляющей: неизбрание исполняющего обязанности ректора депутатом местного совета, суд над антисемитами и защита преподавателей-«подписантов» письма, известного как «письмо сорока шести». Все эти истории уже подробно описаны в нескольких мемуарах и книгах; нас они будут интересовать здесь

только в свете студенческого движения в НГУ.

История с неизбранием и.о.ректора Р.И. Солоухина в депутаты местного совета продемонстрировала несколько важных аспектов развития студенческого сообщества в НГУ. Во-первых, в этой акции наиболее ярко проявилось понимание студентами их права на академические свободы, во-вторых, она была демонстрацией студенческой самоорганизации и солидарности. Эта история упоминается в мемуарах нескольких студентов-физиков. В них есть разночтения в деталях, однако они сходятся в главном.

Доктор физико-математических наук Рем Иванович Солоухин стал исполняющим обязанности ректора НГУ в 1964 году. До этого он был деканом физического факультета (с 1961 г.), а позже проректором по учебной и научной работе и фактически управлял всеми административными делами НГУ. В общем, он не был новичком в университете. Все ожидали, что после ухода Векуа он станет ректором, однако этого в конечном счете не случилось.

Став и.о. ректора, Солоухин в начале второго семестра решил поднять в университете дисциплину, в частности, с посещением лекций. После 9-ти утра он начал обход общежитий, где застал много спящих студентов. Все они безропотно подчинились приказу и отправились на лекции. Всё шло по плану до тех пор, пока Солоухин и его сопровождающие не наткнулись на студента, назовем его Владимир П., который, не вникая в чины и звания, ответил, мягко говоря, невежливо. На следующий день появился приказ Солоухина об его отчислении.

Наверное, судьба Владимира П. не нашла бы такого горячего отклика среди его товарищей, если бы он не был одним из<

СТУДЕНЧЕСКОЕ ОППОЗИЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ student's opposition movement ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО civil society САМОДЕЯТЕЛЬНЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ 1960-Е ГГ. КЛУБ club НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ novosibirsk state university
Другие работы в данной теме:
Стать экспертом Правила
Контакты
Обратная связь
support@yaznanie.ru
ЯЗнание
Общая информация
Для новых пользователей
Для новых экспертов