Спросить
Войти

«Прачечная» для радикала. Трансформация взглядов питирима Сорокина на революционный кризис

Автор: указан в статье

ФЕНОМЕНОЛОГИЯ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА

DOI: 10.31249/rsm/2019.01.11

В.А. Ковалёв

«ПРАЧЕЧНАЯ» ДЛЯ РАДИКАЛА. ТРАНСФОРМАЦИЯ ВЗГЛЯДОВ ПИТИРИМА СОРОКИНА НА РЕВОЛЮЦИОННЫЙ КРИЗИС

Аннотация. В статье рассматриваются противоречия в научном наследии российско-американского социального теоретика Питирима Сорокина. В центре внимания находятся вопросы теории и практики революции, описанные в «Социологии революции» Сорокина. Прослеживается эволюция взглядов социолога на проблему революционных преобразований. Для лучшего понимания идей Сорокина привлекается его фантастический роман «Предтеча» («Прачечная человеческих душ»). Рассматривается связь подхода Сорокина с другими теориями революции. Социология революции Сорокина связывается с его теорией вертикальной мобильности и социокультурной динамики. Подчеркивается актуальность идей Сорокина для современной России.

Ковалёв Виктор Антонович - доктор политических наук,

профессор Сыктывкарского госуниверситета

им. Питирима Сорокина.

V.A. Kovalev. «Laundry» for the Radical. Transformation of Pitirim Sorokin&s Views on the Revolutionary Crisis

Abstract. The article deals with the important contradictions in the scientific heritage of the Russian-American social theorist Pitirim Sorokin. The article focuses on the theory and practice of revolution, described in the «Sociology of revolution» P. Sorokin. The author traces the evolution of sociologist&s views on the problem of revolutionary transformations. For a better understanding of the evolution of Sorokin&s ideas, his fantastic novel «The forerunner» («Laundry of human souls») is attracted. The problem of connection of Pitirim Sorokin&s approach with other theories of revolution is considered. The sociology of the Sorokin revolution is associated with its theory of vertical mobility and problems of socio-cultural dynamics. The relevance urgency of Sorokin&s ideas for modern Russia is emphasized.

Kovalev Victor Antonovich - Doctor of Political Sciences,

Professor, Pitirim Sorokin Syktyvkar State University.

В 2018 г. исполнилось 50 лет со дня смерти выдающегося русско-американского социолога Питирима Александровича Сорокина (21.01.1889— 10.02.1968). Эта дата перекликается со 100-летними и трагическими юбилеями в отечественной истории: век прошел после Февральской революции и Октябрьского переворота, уничтожения семьи Романовых, начала Гражданской войны и т.д. Питирим Сорокин был непосредственным участником и пристрастным свидетелем многих переломных событий в российской истории, а впоследствии, чудом выжив, дал им оригинальную теоретическую интерпретацию.

И сегодня отечественные исследователи, которых интересуют процессы социально-политической трансформации, вряд ли могут пройти мимо фундаментального труда Сорокина «Социология революции». В книге рассматривается множество интересных проблем и драматических противоречий. Сорокин антиномичен и в жизни, и в научном и публицистическом творчестве -в этом он созвучен российской истории всего последнего столетия, да и тому, что ей предшествовало. Надежды на воплощение революционных идей, в которые Сорокин и его товарищи верили, обернулись кошмарной катастрофой, заставившей выжившего ученого очень многое переосмыслить в своих политических взглядах и научных построениях.

«Бездна наконец-то разверзлась. Большевизм одержал победу... Всё произошло очень просто. Временное правительство и первый Всероссийский Совет были свергнуты так же легко, как и царский режим», - так в 1917 г. Сорокин в своем дневнике писал о самом значительном и катастрофическом событии российской истории ХХ в. [25, с. 107]. Это «наконец-то», вольно или невольно сопряженное Сорокиным с «бездной» в данной цитате, и сегодня привлекает наше внимание. Сорокин предложил современникам и оставил потомкам свои свидетельства и размышления о российской Смуте времен революции и Гражданской войны. К ним относятся такие поразительные и страшные с точки зрения содержащихся в них описаний социальных бедствий «Листки из русского дневника», «Голод как фактор» и «Социология революции». С позицией Сорокина по тому или иному политическому или историческому вопросу можно соглашаться или нет, но нельзя не отдать должное его человеческой и научной смелости. Работа Сорокина в последние годы второго и в начале третьего десятилетия ХХ в. - это рискованный

«репортаж с петлей на шее», постоянное нахождение под дамокловым мечом голода, тифа и революционного террора.

В советский период тема революции, безусловно, была актуальной, но возможности ее научного описания и анализа были минимальными. На излете так называемой «перестройки» и после нее отношение к теме революции в нашей стране было своеобразным. Резко изменились ее оценки: с официально-восторженных советских характеристик «великой октябрьской революции», как всемирно-исторического события, открывшего новую эру человечества и т.п. до осознания Смуты начала ХХ в., как национальной катастрофы, заведшей страну и общество в исторический тупик с огромными жертвами. Это действительно была величайшая в истории антропологическая катастрофа.

Вот характерное замечание свидетеля: «Революция произвела ужаснейшее - количественное и качественное - опустошение и ухудшение населения России. Она заложила основы последующей его дегенерации» [25, с. 416]. По итогам революционных событий Сорокин стал считать, что вместо революции, безусловно, предпочтительнее реформы. В 1920-е годы, как полагал Сорокин, «немного найдется людей, которые не признавали бы старый режим бесконечно лучшим, чем современный режим, установленный большевиками» [25, с. 501].

Распространенной стратегией ныне вообще является желание не думать по-настоящему о страшных страницах отечественной истории, заменить историческое знание и моральное отношение к нему на удобный и необременительный для ума и совести миф. Знающий подробную историю «красной Смуты», российский историк пишет: «Современному человеку сложно жить с сознанием зыбкости своего существования - отсюда своего рода эсхатологическая паника, периодически охватывающая даже просвещенных людей, а равно и желание исследователей уклониться от бесстрастного проникновения в природу катастрофических явлений... Тематика революции стала малоприятным свидетельством когнитивной уязвимости всего современного обществоведения» [4, с. 19].

Сорокин, выживший в большевистском аду, дорогой ценой приобрел иммунитет против такого рода «когнитивной уязвимости». («Россия во мгле» хорошо просветляла мозги, конечно, если удавалось сохранить голову.) Только учитывая эти конкретные и экстраординарные обстоятельства, среди которых рождалась сорокинская теория революции, можно адекватно обсуждать ее теоретические плюсы и минусы.

Уже вскоре после революции трагический личный опыт, неоднократная угроза гибели, а также наблюдения за гекатомбами смертей, разрушением государства и «социального агрегата» сравнительно быстро побудили Сорокина к его «ценным признаниям», к отказу от участия в политических действиях, выходу из эсеровской партии, зафиксированным известным письмом в газету [25, с. 687-689].

Но ведь до этого Сорокин и его коллеги ученые и товарищи общественники, многие из которых состояли в пресловутых масонских ложах, сами активно играли в политический радикализм, развили антиправительственную агитацию и бурную деятельность по подготовке к перевороту. Конечно, их деятельность, игра в разнообразные заговоры и прожекты, была в основном направлена на политику, но не стоит забывать, какую роль в возрождении русского масонства [2] в начале ХХ в. сыграл, к примеру, М.М. Ковалевский, ведущий научный авторитет и один из важных учителей Сорокина (как и Де Роберти). Это оказывало существенное влияние на умонастроения образованных кругов. В том числе и поэтому политический курс Временного правительства, так или иначе, опирался на соответствующие установки (к примеру, требование войны до победного конца в интересах Франции, союзников). Опосредованно политический заговор соприкасался с комплексом внешне наукообразных теорий в области социологии, права, истории и т.д. и имел выход в публицистику и пропаганду - кадетскую, эсеровскую, социал-демократическую и др. Нам не хотелось бы здесь касаться вопроса об отношении самого Сорокина к масонерии и игре в заговоры, тем более что эта связь мало изучена и тема отчасти табуирована. Но Сорокин, с младых ногтей приобщившийся к революционной агитации, а потом, имея таких учителей, как профессора-масоны М.М. Ковалевский и Е.Де Роберти, а также будучи секретарем А.Ф. Керенского, быть совсем «не в теме» просто не мог.

Сорокин успел за непродолжительный период как очароваться планами и перспективами революции, так и разочароваться в них. Его оценки революции после того, как она произошла, весьма заметно расходятся с тем, что он писал о русской революции, когда она готовилась и разворачивалась [23; 26]. Сам Питирим Александрович был одно время близок к эпицентру российской политики, выполняя функции секретаря у Керенского, несколько месяцев находясь возле этой фигуры, - отвратительной карикатуры на политического деятеля, как многие считают. (В рецензиях на книгу Сорокина Керенский именуется «неадекватным джентльменом», «пустословом и мечтателем» и т.п.) [25, с. 614, 616].

Но разве не применимы подобные определения к характеристике личности самого Сорокина незадолго до наступления русской катастрофы? О прямолинейных, если не сказать грубее, воззрениях молодого Сорокина на социальное развитие говорят и пробы его научного пера, разнообразная публицистика и - в особенно наглядной форме - опыт сочинения им фантастического романа, где при помощи чудо-установки решаются социальные проблемы. Пожалуй, даже больше, чем реконструкция биографических подробностей, представление о развитии взглядов Сорокина дают его тексты, 164

написанные до и после революционного кризиса. Здесь, помимо публицистики и научных упражнений, богатый материал для исследователей представляет опыт его художественного творчества, фантастический роман «Предтеча» или по-другому «Прачечная человеческих душ» [27, с. 109-390]. Чем-то этот донельзя наивный текст, написанный незадолго до революции, был дорог самому Сорокину, и он уже на склоне лет включал «Прачечную» в свою библиографию. В романе явственно выразились ранние умонастроения Сорокина, сказавшиеся в том числе и на его понимании революционных процессов. Эта утопия говорит нам о воззрениях автора порой даже больше, чем его публицистика и научные труды.

Конечно, в этом сочинении молодого Сорокина трудно отыскать какие-то особые художественные достоинства, хотя роман написан вполне на уровне массовой фантастики того времени. Определенная занимательность сюжета в нем присутствует, однако помимо приключений там есть и определенный социологический аспект (и утопический, ведь теснейшая связь утопии и социологии прослеживается уже у Огюста Конта, не говоря о Марксе). Если вкратце, то интрига романа состоит в том, что изобретается некая установка («прачеШная - как писали тогда, через «ш») и туда помещаются антисоциальные элементы. Под воздействием чудо-технологии люди перевоспитываются, «перековываются»; преступники становятся образцовыми членами общества, отстающие учащиеся демонстрируют невиданные успехи, блистают эрудицией и т.п. Вот оно - наивно-примитивное умонастроение предреволюционной российской интеллигенции и широких «народных масс», легко уверовавших в чудо. Согласно этим настроениям, достаточно сделать небольшое усилие, и все - произойдет чудо. Общество революционно обновится и усовершенствуется; изменили рефлексы, человека как собаку Павлова «перевоспитали». В романе, кстати, действуют и прототипы академика Павлова, и многие другие узнаваемые лица, например пресловутая Матильда, и, конечно же, будущий знаменитый экономист Николай Кондратьев, и сам Сорокин.

Возможно, сам автор относился к своим художественным опытам (например, к рифмованным виршам) не очень серьезно, как к шуточному развлечению. Однако если попробовать оценить «Предтечу» как действительно фантастический роман «с идеей», то там можно выявить интересное противоречие. Действительно, переломные эпохи весьма способствуют расцвету утопического сознания, которое просто цветет махровым цветом и выражается в том числе в оригинальных произведениях фантастического жанра. Как отмечал известный исследователь отечественной фантастики Леонид Геллер: «Фантастика бурно развивается, когда приходит осознание сложности мира и недостаточности однозначных, чересчур рациональных его интерпретаций» [5, с. 372]. Это - один из факторов расцвета хорошей фантастической литературы. Сорокинского «Предтечу» мы бы к таковой не отнесли, и не только

потому, что автор все же не был писателем, но и в силу того, что в своем опыте фантастического романа Сорокин как раз чересчур рационально (это еще мягко сказано!) подходит к бесконечной сложности социального мира. И при этом мечтает о решении его проблем в духе крайнего позитивизма и какой-то рефлексологии. Это было проблемой, конечно, не только для незадачливых литераторов, но в самом «духе эпохи» было разлито представление о том, что и общество, и человека можно переделать быстро и радикально, что люди - это «чистые доски», на которых передовые умы могут написать что угодно, а «архитекторы» могут как угодно перестраивать социальное здание.

Такие идеалистические и упрощенные ожидания были свойственны интеллигенции начала прошлого века, держались они долго, и были характерны не только для революционеров, не только для либералов, но и для так называемых консерваторов. Для сравнения возьмем, скажем, роман одного «реакционера», вышедший в Белграде в середине 20-х годов, он называется «Диктатор мира». Революция уже позади, миллионы бывших подданных Российской империи разбросало по свету, но один из них, писатель А. Ренников, тоже предлагает свой фантастический сюжет. Он состоит в том, что некий властелин мира, находясь в районе экватора, насылает на европейские столицы лучи, которые парализуют население, и выдвигает ультиматум: распустить парламент и партии, прекратить политическую деятельность и подчиниться монархии [19]. То есть, если у Сорокина Никуличев и Колыбин (прототипами которых послужили сам Сорокин и его друг Николай Кондратьев) перевоспитывают недорослей и маргиналов, способствуя тем самым либерализации и прогрессу, то у Ренникова, наоборот, - прогресс поворачивается вспять, и все кажется быстрым и легким. Вот так - что революционеры, что реакционеры мечтали о простой перемене фигур на доске и не склонны были задумываться о хитросплетениях общественной жизни. (Речь, разумеется, не о фантастах, где такой подход обусловлен во многом жанровыми особенностями соответствующих текстов, а о социальных преобразователях революционного толка и различного идеологического окраса.)

Такой настрой повлиял и на возникновение драматического противоречия в воззрениях того же Сорокина. В своем научном исследовании о причинах революции он пишет о подавлении базовых инстинктов и противоречий с человеческой природой, а в художественном произведении незадолго до этого утверждал, что ситуацию можно быстро и просто изменить. И в такой вере в быстрый и простой прогресс, в коренные изменения сходились столетие назад многие революционеры и реакционеры, социалисты и монархисты и т. д .

Вряд ли это было только социально-политическим заблуждением и кратковременным идейным увлечением. Нет, под этим кроется глубинная филосо-166

фия и способ понимания человека, который связан с идеей «чистого листа», или tabula rasa. Сторонники этой идеи придерживались весьма радикальных взглядов на возможности переделки как социума, так и отдельных индивидуумов. В ХХ в. это выразилось и в крайностях бихевиористской психологии, и в попытках реализации отдающих безумием экспериментов социальной инженерии. (Подробную критику идеи «чистого листа» и ее драматических последствий при попытках практического воплощения предпринял, например, Стивен Пинкер в своем фундаментальном исследовании «Чистый лист. Природа человека. Кто и почему отказывается признавать ее сегодня» [17].)

Переосмысливание Сорокиным и его товарищами своих прежних революционных идей несет в себе глубокий экзистенциональный смысл. Ведь раньше сами незадачливые революционеры в своих действиях также руководствовались теми или иными идеями, разнообразной «наукой» (марксизмом, позитивизмом, эволюционизмом и т.п.); они активно изучали и пытались воплотить опыт Великой французской революции, да так, что французский террор и количество жертв «великой революции» были превзойдены на порядок. Сорокин, можно сказать, вовремя одумался и счастливо спасся из жерла революционного вулкана. Он предпринял титанические усилия, дабы вновь вернуться к научным занятиям и преуспеть в них.

По мнению самого социолога, человек, лично переживший кошмар очередной смуты, современник революции, лучше других способен охарактеризовать это явление: «Не потомки, а современники исторических событий с их непосредственным опытом (...) являются лучшими знатоками, наблюдателями и судьями» [25, с. 268]. Понимание непреходящей актуальности и проблематики социологии революции вообще и сорокинского наследия, в частности, присутствует в тематике нынешних научных исследований. «Нужно знать причины и специфику процесса, повлекшего за собой дестабилизацию всей системы. Для сегодняшней ситуации в России этот вопрос немаловажен, ведь кризис 80-90-х годов ХХ в. обладал всеми отличительными чертами революции: он стал коренным переворотом в жизни общества, привел к ликвидации предшествующего общественно-политического строя и установлению новой власти. В связи с этим возникает необходимость анализа работ, конституирующих такое теоретическое направление, как "социология революции"», справедливо отмечает современная исследовательница социологии революций О.С. Грязнова [6, с. 3].

Конечно, «социология революций» важна сама по себе, но она важна также и как некая лаборатория для конструирования более изощренных методов наблюдения и объяснения социальных процессов. «Революции - это скоротечные и запутанные события, однако лучшие работы о революции привносят в изучение социального изменения методологическую и концептуальную ясность» [12, с. 95]. Безусловно, изучение революций вносит немалый вклад

в развитие социальной теории. Об этом хорошо написал Ш. Эйзенштадт, отмечавший, что великие революции оказали воздействие на развитие социологии: «Дело не только в том, что современная социологическая мысль и методы анализа происходят от идеологических систем и интеллектуальных течений, тесно связанных с тем или иным революционным опытом, который сформировал современное общество, и что понимание современного общества с его революционным происхождением и опытом как уникального типа общества составляет основу современного социологического и политического анализа. Этот революционный опыт, воспринятый важнейшими идейными течениями современного общества, породил ряд основополагающих постулатов современной общественно-политической мысли вообще и социологического анализа в частности...» [29, с. 43]. Анализ феномена революции и конкретных исторических событий, связанных с революцией в России, предпринятый Сорокиным, продолжает и сегодня привлекать внимание исследователей. Мы уже однажды обращались к разбору «Социологии революции» Сорокина, сравнивая его теорию революции с подходом Алексиса де Токвиля [28, с. 43] и задачами текущей политики [8, с. 168-192].

В отличие от многих современных исследователей, акцент Сорокин делает на психологические и даже «биологические» стороны революционных процессов, когда в ходе них культурная оболочка «слетает» с человека как «общественного животного» и развязывает его самые дикие инстинкты. Социальная революция - это когда природа как бы берет вверх над культурой и социальностью: «"Ущемленные" рефлексы начинают давить на другие, эти - на следующие, происходит взрыв и наступает "извержение вулкана". Кора социальных форм поведения лопается и разрывается, огонь биологических импульсов прорывается наружу.» [25, с. 277]. Сорокин также живо интересуется революционными движениями прошлых эпох и опыт этих исторических экскурсов и широких хроно-политических сравнений в дальнейшем послужил Сорокину в деле подготовки грандиозной «Социокультурной динамики». Но, к сожалению, разработки Сорокина сегодня вспоминают не слишком часто и в объяснении революций господствуют иные теоретико-методологические подходы.

На наш взгляд, удовлетворительного для большинства подхода и общепризнанной теории революции, позволяющей объяснить события Семнадцатого года, сегодня нет. (И вряд ли таковые появятся, учитывая разницу в идеологических воззрениях историков, социологов, а также «разруха», которая характеризует состояние научных дисциплин.) В нашей стране, после падения социализма и разрушения коммунистической догмы, исчез единообразный взгляд на революцию как на восстание наиболее передовых социальных сил ради установления справедливого общественного строя и строительства социализма во главе с коммунистической партией, хотя его 168

приверженцы сохранились во множестве, и они продолжают активно отстаивать свои палеонтологические политические взгляды. Несостоятельной также представляется трактовка революции как, прежде всего, результата деятельности революционеров, партий оппозиции Старому Порядку и «царскому режиму», прежде всего большевиков. Да, они присоединились к революционной стихии, возглавили ее и сумели удержаться на революционной волне и потом укротить ее, но «сделали» революцию отнюдь не «коммунисты». Широко известно высказывание «вождя революции», относящееся к началу 1917 г., о том, что их поколению революции и социализма не видать. «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции», - говорил Ленин в январе 17-го года, [13, с. 328], что примечательно в «Докладе о революции 1905 года». Что называется: «Не ждали»!

Как уже упоминалось, ранее мы также сравнивали и даже противопоставляли подходы к революции Алексиса де Токвиля и Сорокина. Но вот, по мнению известного историка революций В.П. Булдакова, они не противоположны и даже одинаково ограничены: «Попытки выработать универсальный взгляд на "анатомию революций" не прекращались со времен Великой французской революции и особенно интенсифицировались после "красной смуты". Всякий раз они оказывались европоцентричными (как в прогрессист-ской, так и консервативной их ипостасях) и безнадежно позитивистскими. Центр дискуссий имплицитно смещался к высказанному еще Алексисом де Токвилем предположению, что жертвами революции становятся не нищающие низы, а напротив, прогрессивные элементы старой системы - особенно те из них, которые оказались особенно активны в преодолении своей ущем-ленности. Мнение Сорокина о том, что политическим изменениям в обществе предшествуют психические изменения, практически ничего не меняло. Сложившиеся подходы тяготели к социологизирующей описательности, а с появлением теории тоталитаризма грозили выродиться в нравоучительные экскурсы во славу филистерского эволюционизма... Подобные "универсалистские" генерализации в лучшем случае становятся подспорьем сравнительного изучения цивилизаций, осуществляемого, впрочем, на все том же, заведомо ограниченном языке греко-иудейской или атлантической цивилизации» [3, с. 647].

Однако речь может идти не только об опыте отдельного исторического этапа или региона. Обратимся к другому важнейшему тексту Сорокина -книге «Голод как фактор». Эта работа, написанная в постреволюционном Петрограде, под влиянием страшного голода, частично и чудом сохранилась (набор рассыпали) и пока не оценена должным образом, хотя недавно и была перепечатана. Но на важное часто мало обращают внимание. Прожив несколько страшных лет в государстве «РСФСР», которое поклонниками «октября Семнадцатого» характеризовалось как «первое в мире социалистическое государство», выживший социолог показывал и доказывал, что социалистический опыт был далеко не первым. Конечно, сорокинское понимание социализма было далеко от пропагандистских сказок о дороге к земному раю. Социализм в своей сущности - это огосударствление всего и вся, диктатура обожествляемых вождей, произвол разросшегося чиновничества. Откуда это берется? Причины в той же мальтузианской ловушке, когда разросшемуся населению при неразвитых технологиях не хватает «хлеба». Эти дефициты и «ущемление пищевых рефлексов» резко усиливаются войной и последующей разрухой. Исследователь голода пишет: «Следствием как войны, так и революции оказывается милитаризация, централизация и "военная коммуниза-ция" общества, т.е. тот же принудительный этатизм». Последний и является, по Сорокину, «социализмом» - тем самым «социализмом», по которому сегодня столь многие ностальгируют, забыв о миллионах жертв, а также про карточки, пайки, очереди, «колхозы», хронический дефицит и постоянные заботы о продовольственном обеспечении семьи. С подачи М.И. Ростовцева и других историков, социолог считает, что подобие «социализма» (т.е. принудительного этатизма) наблюдалось к концу истории Рима. Всё опекается, всё регламентируется, всё принудительно регулируется сверху. И тогда «на месте Римского государства возникает близкое к предельному принудитель-но-этатическое общество [22, с. 375]. Получается что-то до боли знакомое. «Третий Рим» закончил примерно тем же как «Первый». Так что сорокин-скую теорию революции, взятую во всем многообразии ее аспектов, рано сбрасывать со счетов и полагать «устаревшей».

Конечно, революционные события также сопровождаются соответствующей «идеологией» (в широком смысле), о чем писал Ш. Эйзенштадт: «Центральное место в этом лидерстве приобрели особые культурные группы -религиозные или секулярные, - прежде всего интеллигенция и политические активисты, среди которых выделялись носители гностических представлений о построении Небесного Града или же какой-то его секулярной версии на Земле» [29, с. 31]. Добавим, что такого рода идеологии - от коммунизма до радикального исламизма - хорошо приспособлены для оправдания массовых убийств «лишнего населения» в социумах, попавших в «мальтузианскую ловушку»; а после разрушающих инфраструктуру гражданских войн и т.п. «лишние рты» безжалостно истребляются.

Далее стоит кратко указать собственно на теории революции. Наиболее удачным нам представляется определение революции, данное Джеком Голд-стоуном: «Революция - это насильственное свержение власти, осуществляемое посредством массовой мобилизации (военной, гражданской или той и другой вместе взятых) во имя социальной справедливости и создания новых политических институтов» [7, с. 15]. Мы бы также сказали, что понимаем революцию, как разрушение прежнего государства (как аппарата управления 170

и легитимного насилия), произведенного внутренними силами. Да, революция - это, прежде всего, РАСПАД ГОСУДАРСТВА, что, применительно к России, красочно и ярко отражено в сорокинских «Листках из Русского дневника». Понимание революции, как прежде всего «классовой борьбы», в марксистском духе весьма сомнительно. Особенно смешно это выглядит, когда октябрьский переворот большевиков называют «пролетарской революцией». Однако и использование революционной энергии крестьянства, когда большевики оседлали стихию мужицкого бунта с тем, чтобы потом приступить к методичному уничтожению сельского населения - «лишнего и нелишнего»), и попытки эсеров (партии, к которой принадлежал Сорокин) дать свободу большинству народа, и попытки осуществить «буржуазно-демократические преобразования», которые наш социолог на первых порах радостно приветствовал в своих газетных статьях [26], - всё это окончилось провалом. Как пишет Мартин Малия: «Октябрь 1917 г. был одновременно и государственным переворотом, и социальной революцией. По содержанию, он был ультрареволюционным: большевики отняли власть не только у буржуазии, но у общества как такового» [14, с. 316].

Что касается «классовой борьбы», которая, конечно же, имеет место (притом, что сама категория «класса» - это идеально-типическая конструкция, которая в одних случаях может подходить для анализа, а в других - лучше сконцентрироваться на иных противоречиях в социуме и пользоваться другими понятиями). Но не классовая борьба сама по себе приводит к революции, а сочетание иных факторов. По мнению известного американского макросоциолога Р. Коллинза, в последние десятилетия старая парадигма революции как классового конфликта была разрушена, хотя остатки ее сохраняются в современном мышлении об идеологии примерно так же, как продолжает крутиться маховик, когда приводной вал уже сломан [11, с. 53]. По его же мнению, гораздо большее значение в крахе СССР (а ранее и Российской империи) сыграло геополитическое напряжение [10]. Государство с недостаточно развитой экономикой и неустойчивой социальной структурой ввязывается во внешнеполитические авантюры и, пытаясь решить непосильные задачи, надрывается. Сейчас, кажется, наша история повторяется уже в откровенно карикатурном виде.

Р. Коллинз отмечает: «Благодаря сравнительным исследованиям подъемов и крушений государственных режимов Теды Скочпол, Джека Голдстоуна, Чарльза Тилли, Майкла Манна и других была сформулирована так называемая теория революции как распада государства. Ее центральное положение состоит в том, что успешная революция начинается сверху, а не снизу, со стороны недовольных и обнищавших масс. Основные составляющие этого процесса таковы. Во-первых, налоговый кризис государства: государство оказывается неспособным платить по своим счетам, а в конечном итоге

оплачивать свои службы безопасности, армию и полицию. Фискальный кризис государства ведет к летальным последствиям, если он сопровождается вторым компонентом - расколом в элите по поводу того, что делать. К этому можно добавить вторичные факторы, предшествующие основным двум и обычно (хотя и не всегда) включающие причины военного характера. Налоговый кризис государства часто становится следствием чрезмерных военных расходов, а элитный тупик особенно усугубляется военным поражением, которое лишает правительство легитимности и провоцирует призывы к решительным реформам. Раскол элит парализует государство и открывает путь новой коалиции с радикальными целями. Именно в этом вакууме власти -в том, что теоретики социальных движений теперь называют структурой политической возможности, - успешно мобилизуются социальные движения. Нередко они выступают во имя недовольных низов, но в общем случае эти радикальные движения возглавляются группами представителей высшего среднего класса, обладающими наилучшими социальными связями и организационными ресурсами. Как давно уже признал А. де Токвиль [28], радикализм того или иного движения не соотносится со степенью обнищания масс. На самом деле то, что предопределяет степень радикализма, находится скорее в области идеологической и эмоциональной динамики возникающего конфликта, хотя теоретическое осмысление этого обстоятельства так и осталось незавершенным» [10, с. 48].

В подходе Сорокина к объяснению революции невооруженным взглядом просматривается влияние подходов Павлова и Бехтерева, а также социальной и психологической науки того времени. То есть идеи, повлиявшие на написание фантастического романа о чудесном преобразовании людей, продолжали оказывать еще свое остаточное влияние на автора «Социологии революции». Согласно последнему, шестому очерку «Социология революции», к революции могут привести «пищевые рефлексы» людей, ущемленные голодом, «рефлексы индивидуального самосохранения», ущемленные произвольными казнями или войной, ущемленные «изнасилованиями, развращением их жен и дочерей, принудительными браками или разводами» и т.п. [25, с. 513-514].

Этот перечень легко связать с событиями той или иной революции. Но также легко найти эти признаки и в событиях эпох, которые ни к каким революциям не привели. Отличие «Социологии революции» от господствующих ныне в макросоциологии теорий революции не только в методологии, обусловленной развитием науки конца XIX - первой четверти ХХ в., увлечении Сорокиным психологическими и биологическими подходами, что оборачивалось подчас «махровым бихевиоризмом» и т.д. Главное - это сосредоточенность Сорокина на протекании самого революционного процесса. Подробное и остроумное описание им .«рефлексов», до предела разрушающихся в революционные эпохи, а потом восстанавливающихся при помощи драконов-172

ских мер при возвращении общества в «норму». Однако люди большую часть истории жили очень плохо и «подавление базовых инстинктов» к революции ведет отнюдь не всегда. Конечно, сегодня такое преимущественно бихевиористское объяснение революций удовлетворять уже не может. Видимо, не вполне устраивало оно и самого Сорокина.

Сорокин, после того, как до глубины души был потрясен революционными событиями, которые произошли в стране, дальше, в эмиграции, начинает работать над изучением проблемы академически. Один из главных его трудов, благодаря которому Сорокин вошел в историю социологии, - это, конечно, «Социальная мобильность» [24]. В этой книге социолог также размышляет об опыте революции. Видно, что его концепция направлена против марксистской мифологии всеобщего равенства, утверждений о возможности построения бесклассового общества. Сорокин утверждает, что когда одна система социальной стратификации разрушается, вскоре другая на ее месте создается. Эта система может быть даже более несправедливой, более асимметричной. Но равенства в сложных обществах быть не может. Социальная стратификация неразрывна с социальной мобильностью. Сорокин в качестве объяснения предлагает модель «скороварки». Если несколько упростить, то в чем причина революции? Там наверху элита монополизировала все лучшие позиции и никого туда не пускает. Внизу растет напряжение, есть инициативные люди, которые туда хотят подняться. Но лифты, каналы вертикальной мобильности для них закрыты: кипит наш разум «возмущенный», создается контрэлита, и начинается революция. На первый взгляд, убедительно, но модель «скороварки» подверглась серьезной критике - об этом, например, писал Р. Коллинз. Интенсивная вертикальная мобильность усиливает конкуренцию и это может привести к кризису системы.

Созданные теории стратификации и мобильности позволили объяснить революцию как период, в ходе которого общества с низким индексом мобильности (закрытые общества) осуществляют необходимую перестройку, которую открытые общества с высоким уровнем мобильности реализуют эволюционно [1, с. 35], и, с точки зрения Сорокина, революция является следствием количественных и качественных форм запаздывания социальной мобильности. Ослабление групп социального контроля Сорокин считает следствием общей деградации власти, порождаемой как социальными, так и биологическими причинами. Блокировка каналов социальной мобильности и ее медленный характер приводит к практике наследования статусов и власти, что, в свою очередь, влечет за собой деградацию как способностей, так и биологических качеств. Помимо этого происходит атрофия силы и воли элиты ввиду доминирования умственного труда над физическим, следствием чего является неспособность к решительным действиям.

Из анализа причин революции логично следует рассмотрение и объяснение ее исходов. С одной стороны, объясняется, почему власть становится неспособной сдерживать растущее социальное напряжение, с другой - почему фракция интеллектуалов-реформаторов из числа оппозиции после смещения старой власти становится неэффективной и с третьей - почему ключевые позиции в новой социальной иерархии занимают не интеллектуалы, а решительные, тоталитарно ориентированные «фанатики» или «военные вожди». [6, с. 16-17].

Если «непригодные индивиды смещаются со своих мест несвоевременно и не в полном составе», это приводит к тому, что во всех «слоях их будет накапливаться все больше и больше. В результате социальные функции всех слоев начинают выполняться плохо. Вследствие этого происходит дезинтеграция всей жизни общества. Члены

РОССИЯ РЕВОЛЮЦИЯ ПИТИРИМ СОРОКИН КРИЗИС ПОЛИТИЧЕСКИЙ РЕЖИМ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ДИКТАТУРА РАСПАД ГОСУДАРСТВА ГОЛОД СОЦИАЛЬНАЯ МОБИЛЬНОСТЬ СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ДИНАМИКА
Другие работы в данной теме:
Стать экспертом Правила
Контакты
Обратная связь
support@yaznanie.ru
ЯЗнание
Общая информация
Для новых пользователей
Для новых экспертов